?

Log in

* * *

Nov. 17th, 2016 | 04:49 pm

Манка, сахар молоко…
Зимовать у нас легко –
Дни листать, пережидать,
Осязая в круговерти
То ли острый запах смерти,
То ли двери в благодать.

Все как в детстве: детский сад,
Новый год идет, усат,
Ветер дует неустанно,
Валит снег, неутолим.
Посмотри в окно – сметана,
Сода, ацидофилин.

Только выйдешь за порог –
Ряженка, кефир, творог.
Небо бельма щурит слепо
Сквозь метельные слои
В цвета кофе, цвета хлеба
Теплые глаза твои.

Link | Leave a comment {6} | Share

Сон

Nov. 16th, 2016 | 02:18 pm

Юг. Песчаный пляж, ограниченный высоченной стеной желтоватого камня. Кругом множество отдыхающего народа. Олег кидает вверх белый волейбольный мяч. Мяч взлетает высоко-высоко и возвращается Олегу в руки.
– Бей ногой, – кричим мы, потому что если ударить ногой, то мяч взлетит еще выше.
Олег смеется и со всей силы запускает мяч рукой. Мяч превращается в белую точку среди синего неба, но все-таки взлетает не выше ограничивающей пляж стены.

Томка, с лицом прекрасным, как ее душа, фотографирует мгновения жизни. Вот фрагмент улицы. Вот ветка дерева. Вот фонарь. Заходит в темноту кафешки, садится за одинокий столик, фотографирует руки официанта, красный цветок в стеклянной вазочке. Слева, из тьмы, выступает девочка, как бы сошедшая со старой черно-белой фотографии: платье в горошек, белая панамка. Томка встает, обнимает девочку – и та отступает назад, во тьму. Томка снова садится за столик, подпирает голову руками и виновато улыбается:
– У мамы день рождения – я должна была ее поздравить.
Tags:

Link | Leave a comment | Share

* * *

Nov. 1st, 2016 | 02:42 pm

Одна только музыка ныне
Еще не заляпана грязью.
Она, как оазис в пустыне,
Торчит посреди безобразья,
Как ангел средь кривды и фальши
Стоит и не знает что дальше.

Поэзия лживоязыка,
Скульптура тиранолюбива,
Продажен театр – лишь музыка
Ступает по краю обрыва
И, будто не ведая муки,
Посредством неясной системы
Связует абстрактные звуки
В предельно конкретные темы.
И все это – в воздухе словно.
И все – без единого слова.

И там, где писатель промямлит,
И там, где уступит художник,
Где яд разлагающий нам влит
Слов ложных и мыслей подложных,
Вдруг слышится внятное соло –
Пример безусловного факта –
Какой-то мотивчик веселый
На пять четвертей, из затакта;
Возможно, немного попсовый,
Но все-таки истинный. Так-то!

А после колонны органа
Гудят под рукой Иоганна,
Гуляет басовое било
По кругу минорных прелюдий –
И чуешь: не так уж погано
В душе, как до этого было
И как после этого будет.

Но все же музыки во имя,
Во имя себя же, мой Боже,
Твори музыкантов немыми,
Да и композиторов тоже;
В своих устремлениях тайных,
Не тронутых тленьем и пылью,
Беззвучьем наполни уста их,
Хлебала заткни их тупые,
Грози им котлами, печами –
Чтоб только молчали, молчали.

Чтоб жили, играя, играя –
И в чистом слиянье созвучий
Провидели контуры рая.
Мой Боже, что может быть лучше?
Чтоб глупость их, пошлость их, жадность
Клубились в захлопнутых душах
И в музыке не продолжались.
Мой Боже, что может быть лучше?
Нельзя ли устроить нам это
Во имя добра, там, и света?

Ведь если и музыка канет,
Ведь если музыки не станет,
Что делать с прорехой на ткани
Божественных предначертаний?
Как двигаться в дантовой чаще,
Где всех нас недоокормили?
Как жить в этом ржущем, рычащем
Лишенном гармонии мире?

Link | Leave a comment | Share

* * *

Oct. 21st, 2016 | 03:45 pm

Мой друг говорит, что у нового Данта
Бесцветная внешность, замашки педанта,
Потрескавшиеся очки,
Что он по палате чего-то там ради
Все чертит и чертит круги, а в тетради
Все чертит и чертит кружки.

Мой друг утверждает, что новый Петрарка
Сидит на заплеванной лавке у парка,
Под серым от пыли кустом,
Глазеет на женщин, страдает в завязке
И век свой проводит бездарно и вязко,
Торгуя лавровым листом.

Мой друг говорит: «Беатриче с Лаурой
Остались по-прежнему дурой и дурой…» –
И тут мой свихнувшийся друг
Заходится воплем, как вошь на прожарке,
И кружку желает метнуть в санитарку,
Но не выпускает из рук.

Мой друг прожигает подушку слезами,
Он видит: распахиваются сезамы,
Жутье изливая вовне,
Кричат петухи на развалинах рая…
И мозг его съеживается, сгорая
В сухом и бесплодном огне.

Link | Leave a comment {5} | Share

Несколько слов про "ХОРДУ"

Oct. 18th, 2016 | 02:09 pm

А вот давайте я напишу несколько слов про «Хорду».

Очень люблю правильные подмосковные слеты и стараюсь на них ездить, однако «Хорда» среди всех прочих стоит особняком – таким отчетливо замечательным особняком (простите меня, дорогие правильные подмосковные слеты – я, правда, вас очень люблю!).

Уже довольно давно мне пришло в голову, что походы с преобладанием плохой погоды запоминаются лучше, чем те, где погода благостна, поскольку для выживания в неблагоприятных условиях требуются некоторые дополнительные совместные усилия – а это сближает. Вот и на «Хорде» происходит примерно то же самое. И мерзостные дожди, и шуршащие с утра по палатке снеги, и всяческое «ниже нуля» работают на общую атмосферу слета. Даже тогда, когда природа отделывается пасмурной прохладцей или периодически показывает солнышко (как было, например, в этот раз), съехавшийся народ воспринимает это скорее как исключение из правил; а к правилам он мысленно готов.

Общее окружающее похолодание приводит к тому, что в пустых лесах не носятся толпами невменяемые грибники и прочие любители тупых выездов на природу. На «Хорду» приезжают только те, кто хочет приехать на «Хорду», поэтому, несмотря на постоянное присутствие каких-то незнакомых людей, здесь возникает явственное ощущение единства. Да, на «Хорде» выпивают – ну, например, потому что холодно. Иные, не различив грани между необходимостью и гедонизмом, упиваются, но, в общем, это не бросается в глаза – особенно с исчезновением знаменитого в подмосковных кругах Маниту. В этот раз, правда, Хозяин Японского Хина упился просто как Маниту в лучшие годы – то есть упился и заснул у костра в расслабленной и максимально диагональной позе, однако, в отличие от Маниту, не храпел; да и жмущийся к его бесчувственным стопам запуганный Японский Хин придавал всей картине что-то человечное и теплое. Почти нежное.

А еще на «Хорде» поют – много и сосредоточенно. Окружающее похолодание делает бессмысленной и опасной жизнь вдали от костра, поэтому народ жмется к огню; а чем еще тут заниматься, если не петь? Главный концерт «Хорды» всегда опирается на какую-то идею или концепцию. В половине случаев идеи и концепции полубезумны, однако являются смысловой или ассоциативной осью концерта – и сама по себе эта неслучайность всего, что происходит на сцене, очень чувствуется и играет в плюс. Только в этот раз обессилевший Городецкий махнул рукой и со словами «пойте что хотите» побежал догонять Лизу, снова спершую у кого-то какой-то мясосодержащий продукт. Все в результате и делали что хотели – получилось примерно как обычно. Интересная особенность «Хорды», кстати, заключается в том, что всякие технические помехи, способные угробить иной концерт, здесь не имеют существенного значения. Отрубается, например, генератор – гаснет свет, из микрофонов сливается звук. И пока хозяин генератора Борис Федорыч горестно ломает свои могучие руки толщиной с иную ногу, а Тоша с Гришей сопят над этим чудом китайской техники, выступающие подкатывают пеньки поближе к публике и продолжают. Публика перестает бубнить и вслушивается. Все в порядке, процесс идет. Или, вот, в этот раз звук как-то неожиданно совсем испортился. Бывало, выступающий только наберет в грудь воздуха, а колонки уже гудят, как Докторша в «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен». Выступающий вздыхает и начинает петь. Перед сценой возникает Уважаемый Звукорежиссер, перегибается через звукооборудование и принимается копаться у него во внутренностях, являя зрителям совершенно убедительный зад, затянутый в черные треники. Выступающий поет, зад Уважаемого Звукорежиссера торчит перед ним и напоминает суфлерскую будку. Все в порядке, процесс идет. Единственный, кому кажется, что все пропало, это Городецкий. Городецкому вообще практически всегда кажется, что все пропало, поэтому он ходит за сценой и обнимает сухие елки. «Все пропало!» – стонет Городецкий, обнимая сухие елки. К нему подходят, его успокаивают, на него шипят, чтобы не мешал слушать. Потому что всем понятно, что ничего не пропало. К утру это доходит и до самого Городецкого, поэтому утром он благостен, вальяжен и всем доволен. К тому же и Лизу не надо кормить, поскольку эта скотина опять сперла у нас только что открытую банку тушенки и теперь издевательски облизывает свою наглую серую морду.

С утра допивают и допевают. Мне кажется, что на «Хорде» не случается песенного пресыщения, когда какой-нибудь Великий Бард в ответ на предложение спеть пучит красные очи и стонет: «Не могу больше…» То ли на «Хорду» не забредают великие барды, то ли они есть, но забывают о своем величии. Не знаю. Заканчивается слет где-то в районе Выхино, когда люди растворяются в толпе и становятся похожими на всех остальных. В этот момент я обычно остро ощущаю, что был дурак, когда не звал на «Хорду» всяких знакомых, не желая подвергать их воздействию низких температур вкупе с осадками. Надо было звать, потому что кто вспомнит потом о каких-то там осадках? С этой мыслью я уезжаю в Питер, но на следующий год опять не решаюсь никого звать. В общем, люди, напомните, чтобы я вас позвал, – не пожалеете. Только одевайтесь, пожалуйста, теплее.

Link | Leave a comment {4} | Share

* * *

Oct. 11th, 2016 | 10:28 am

Неважно что: пикник, попойка, торжество –
Дощатые столы прикрыты тряпкой белой,
Спит в тазике салат, и в центре у него
Маслина – черный грот, покинутый Кибелой.

Прозрачные столбы бутылочных колонн –
Дионисийский сок в классической оправе.
И если Аполлон взойдет сюда, то он
Поймет, что возразить не в силах и не в праве.

Наш председатель тверд; он знает: на пиру
Приличен этикет – хотя бы в первой части.
Гремит заздравный тост – и я стакан беру.
Глоток – и проклят будь, кто пиру не причастен!

Что проку от того, кого сегодня нет,
Кто выбрал дом и плед и чьи тут кресла пусты?
Мы крепко обнялись на сотни зим и лет –
Абрамы-Дураки, Иваны-Златоусты.

Философ, если ты не примешь нас таких –
Смеющихся, живых – езжай в Калининград свой!
И если алкоголь расшатывает стих,
То спаивает круг разнузданного братства.

И спаивает, да! Но слева, над рекой,
Где неземной покой плыл, розоват и ясен,
Теперь встает гроза и ветреной рукой
Раскачивает дом – от крыши до балясин.

Огромная стена с прожилками огня
Сминает зеленя, проламывает небо.
И сорок тысяч глаз взирают на меня
С таких пустых высот, что содрогнуться мне бы.

А рядом – никого: подруги и друзья
Давно уже сидят и допивают в доме,
И машут мне: беги! Так отчего же я
Застыл среди двора в расслабленной истоме?

Гляжу, как темнота деревья гнет к земле,
Как столбики песка холодный ветер вертит,
Как скатерть на столе горит огнем – белей
Руки моей, белей зимы, белее смерти.

Link | Leave a comment | Share

* * *

Oct. 3rd, 2016 | 07:24 pm

Какие-то новые ритмы вплетаются в нити,
В межсловные связи, в расчесанный до крови зуд.
Окно приоткройте, страницу времен отогните –
Они уже рядом: ветвятся, зияют в зените,
Из крана текут, из щелей мирозданья ползут.

Эпоха – без стука, упрека и слова худого,
Не ставя ни в грош этикет и хозяйский покой, –
Заходит, садится, минуя «куда вы?» и «кто вы?»,
На столик журнальный копыта кладет беспонтово –
Glenfiddich во фляжке, Colt Python под правой рукой.

Хозяин когда-то и сам был не прочь отчебучить:
Хилял в телогрейке, чадил «Беломор», хиповал,
Фраппировал дам, презирая Дали, и до кучи
Наборную финку – навряд ли что может быть круче! –
Картинно по всякой причине и без доставал.

Гражданка эпоха, Colt Python у вас из пластмассы
И виски – не виски, а максимум яблочный сок.
Все ваши понты мимо кассы – из третьего класса,
По святцам еще декаданса и мрачного Ларса –
Короче, смешно и нестрашно. И все же висок

Морозит от предощущенья. И предощущенье
Так явно, так зримо – до черточки малой видать;
В нем что-то цыплячье, в нем что-то беспомощно щенье –
Гримаса прощанья, скупая улыбка прощенья,
Осеннее солнце, трава, благодать, благодать.

Link | Leave a comment | Share

* * *

Sep. 22nd, 2016 | 05:40 pm

....................................Олегу Городецкому

Мы вышли на поляну у ручья,
Где год от года и пилось, и пелось,
Где доля дурачья и мудачья
Практически свелась к нулю, где спелость
Октябрьская не переходит в гниль –
Подсолена снежком, промыта спиртом,
Где всякий пир в античном смысле пир – в том,
Что не иссяк за сотни лет и миль.

Мы вышли, а поляны нет как нет –
В подлеске ни тропы, ни промежутка.
И бивуака нашего скелет
Зарос быльем бессмысленно и жутко,
И наползает серая стена
Какой-то дряни, мерзостной и сорной.
Здесь запустенье засевает зерна.
Здесь плевелом земля заражена.
Здесь все разорено, все беспризорно.

Мы двинулись вверх по ручью и там
Нашли другое место, но казалось,
Что сор ползет за нами по пятам.
Лишь к вечеру тревога рассосалась –
Горел костер, и местный чудодей
Подвяливал, коптил, тушил и жарил;
И каждый был не цуцик слепошарый –
Свободный человек промеж людей.

Струна гудела. Выл певец блажной.
Но кто-то вдруг сказал некстати: «Ладно,
С поляной все путем. А со страной?» –
И всех обдало липкой и прохладной,
Непроходимо тягостной волной.
И вновь почудилось, что за спиной,
Выпрастывая серые побеги,
Встает бурьян, в затылки нам глядит –
И мы сидим разрухи посреди
Одни на тускло освещенном бреге.

Link | Leave a comment | Share

BWV 639

Aug. 31st, 2016 | 05:12 pm

Полночь осенняя. Дождь безнадежно осенний.
Запах предзимья. Решетка ветвей заоконных.
Тот, кто стоит в это время вверху надо всеми,
Правит цифирь в бесконечных всемирных законах.

В белом с прожилками, фахверковом, островерхом
Городе блики отчетливы, тени сугубы.
Полночь над крышами черным висит фейерверком.
В поле за лесом курятся бессонные трубы.

Тот, кто стоит надо всеми, считает, считает.
Цифры становятся снегом – взлетают, не тают –
Снегом неровным и теплым, как жженая плоть.
Шлоф, кинд. Вэйн нит. Успокойся: взывать бесполезно.
Дым вырастает из труб – будто ангелы бездны
В небе пытаются желтые звезды полоть.

Link | Leave a comment | Share

* * *

Aug. 24th, 2016 | 05:58 pm

Сегодня утром выглянул в окно –
И вижу: лето красное пропело
Отходную по самому себе,
Плечом пожало, заключило: «Амен!»
Ну то есть солнце, воздух и вода,
Полгорода на даче и на пляже,
Но все уже почуяли: хана! –
Сидит горчинка в сладкой сердцевине,
И коростели двинули на юг,
Хотя сказали, что к соседней роще –
Ну, типа, чтобы ноги поразмять.
И лето тоже, типа, незаметно
Пожитки собирает, жалко врет,
Что встретимся на будущей неделе,
Что посидим, что соберем друзей,
Накупим пива по такой погоде…
Но вот в глазах – тоска и желтизна,
А на губах – неловкая гримаса,
И пальчики от нетерпенья – в дробь.
Я знаю: лето – женщина, поскольку
Уходит, словно женщина. А род –
Пустая и нелепая отмазка.
Кого обманет нынче средний род?
Какого-нибудь школьника? Едва ли.
И мы молчим, потерю осознав;
Стоим и понимаем: бесполезно
Бежать, хватать за локоть, объяснять,
Лить слезы, обличать, просить вернуться.
Один лишь Пушкин скачет – сукин сын,
Сверчок, француз убогой, обезьяна –
Он, вишь, не терпит комаров да мух
И ждет, когда очей очарованье
(а в сущности – унылая пора)
Накроет все на свете медным тазом!
Скажи мне лучше, Пушкин, почему
Уходит лето и зима уходит,
А осень не уходит никогда?
Она сидит на троне обветшалом,
Не слушая скулеж календаря
И собираясь править безраздельно –
До полного скончания времен;
И лишь зима, с востока подступая,
Приканчивает слякотную тварь,
Обрыдшую за верные полгода
Настолько, что с начала ноября
И ты о ней молчишь, как бы набравши
Глухой воды осенней в звонкий рот.
Пошли проводим лето: есть на стыке
Коломенской и Пушкинской кафе,
Где можно соответственно погоде
Глинтвейна взять и кофе с коньяком.

Link | Leave a comment {1} | Share