?

Log in

* * *

Sep. 22nd, 2016 | 05:40 pm

....................................Олегу Городецкому

Мы вышли на поляну у ручья,
Где год от года и пилось, и пелось,
Где доля дурачья и мудачья
Практически свелась к нулю, где спелость
Октябрьская не переходит в гниль –
Подсолена снежком, промыта спиртом,
Где всякий пир в античном смысле пир – в том,
Что не иссяк за сотни лет и миль.

Мы вышли, а поляны нет как нет –
В подлеске ни тропы, ни промежутка.
И бивуака нашего скелет
Зарос быльем бессмысленно и жутко,
И наползает серая стена
Какой-то дряни, мерзостной и сорной.
Здесь запустенье засевает зерна.
Здесь плевелом земля заражена.
Здесь все разорено, все беспризорно.

Мы двинулись вверх по ручью и там
Нашли другое место, но казалось,
Что сор ползет за нами по пятам.
Лишь к вечеру тревога рассосалась –
Горел костер, и местный чудодей
Подвяливал, коптил, тушил и жарил;
И каждый был не цуцик слепошарый –
Свободный человек промеж людей.

Струна гудела. Выл певец блажной.
Но кто-то вдруг сказал некстати: «Ладно,
С поляной все путем. А со страной?» –
И всех обдало липкой и прохладной,
Непроходимо тягостной волной.
И вновь почудилось, что за спиной,
Выпрастывая серые побеги,
Встает бурьян, в затылки нам глядит –
И мы сидим разрухи посреди
Одни на тускло освещенном бреге.

Link | Leave a comment | Share

BWV 639

Aug. 31st, 2016 | 05:12 pm

Полночь осенняя. Дождь безнадежно осенний.
Запах предзимья. Решетка ветвей заоконных.
Тот, кто стоит в это время вверху надо всеми,
Правит цифирь в бесконечных всемирных законах.

В белом с прожилками, фахверковом, островерхом
Городе блики отчетливы, тени сугубы.
Полночь над крышами черным висит фейерверком.
В поле за лесом курятся бессонные трубы.

Тот, кто стоит надо всеми, считает, считает.
Цифры становятся снегом – взлетают, не тают –
Снегом неровным и теплым, как жженая плоть.
Шлоф, кинд. Вэйн нит. Успокойся: взывать бесполезно.
Дым вырастает из труб – будто ангелы бездны
В небе пытаются желтые звезды полоть.

Link | Leave a comment | Share

* * *

Aug. 24th, 2016 | 05:58 pm

Сегодня утром выглянул в окно –
И вижу: лето красное пропело
Отходную по самому себе,
Плечом пожало, заключило: «Амен!»
Ну то есть солнце, воздух и вода,
Полгорода на даче и на пляже,
Но все уже почуяли: хана! –
Сидит горчинка в сладкой сердцевине,
И коростели двинули на юг,
Хотя сказали, что к соседней роще –
Ну, типа, чтобы ноги поразмять.
И лето тоже, типа, незаметно
Пожитки собирает, жалко врет,
Что встретимся на будущей неделе,
Что посидим, что соберем друзей,
Накупим пива по такой погоде…
Но вот в глазах – тоска и желтизна,
А на губах – неловкая гримаса,
И пальчики от нетерпенья – в дробь.
Я знаю: лето – женщина, поскольку
Уходит, словно женщина. А род –
Пустая и нелепая отмазка.
Кого обманет нынче средний род?
Какого-нибудь школьника? Едва ли.
И мы молчим, потерю осознав;
Стоим и понимаем: бесполезно
Бежать, хватать за локоть, объяснять,
Лить слезы, обличать, просить вернуться.
Один лишь Пушкин скачет – сукин сын,
Сверчок, француз убогой, обезьяна –
Он, вишь, не терпит комаров да мух
И ждет, когда очей очарованье
(а в сущности – унылая пора)
Накроет все на свете медным тазом!
Скажи мне лучше, Пушкин, почему
Уходит лето и зима уходит,
А осень не уходит никогда?
Она сидит на троне обветшалом,
Не слушая скулеж календаря
И собираясь править безраздельно –
До полного скончания времен;
И лишь зима, с востока подступая,
Приканчивает слякотную тварь,
Обрыдшую за верные полгода
Настолько, что с начала ноября
И ты о ней молчишь, как бы набравши
Глухой воды осенней в звонкий рот.
Пошли проводим лето: есть на стыке
Коломенской и Пушкинской кафе,
Где можно соответственно погоде
Глинтвейна взять и кофе с коньяком.

Link | Leave a comment {1} | Share

РЭГТАЙМ

Aug. 17th, 2016 | 09:14 pm

Сэмюэл Голдвин вздыхает, смотрит на время и говорит: «Давай…»
Через пятнадцать минут в сторону города уходит последний трамвай,
а тут приперся какой-то венгр и заявляет, что может сыграть свободно
что угодно, если, конечно, мистеру Голвину это угодно.
....................................................А мистеру Голдвину это угодно.
Ференц Лист, эмигрант из какой-то австро-венгерской дыры,
разминает длиннющие пальцы – то есть как бы готовит себя для игры,
про себя размышляя меж тем о засилье чесночной вони,
но при этом резонно смекая, что вякнешь не то – отправишься вон. И
сам с голодухи научишься жрать чеснок.
Ференц играет – да так, как не игрывал даже в Веймаре; играет как бог.
Сэмюэл Голдвин вздыхает, смотрит на время и говорит: «Изрядно.
Только сыграй мне что-нибудь поритмичнее и попроще, ладно?
Может, вам, европейцам, наши вкусы и не по нраву, но
У нас тут не Венская опера и не Высшая школа музыки, а немое кино».
Ференц играет, старательно акцентируя сильные доли
и бормоча про себя: «Вандал! Заменил бы негодные клавиши, что ли.
О какой тут музыке можно говорить, если, музыке вопреки,
из-под левой руки в половине случаев вылетает стук,
.........................................................из-под правой руки – хлопки?»
Сэмюэл Голдвин вздыхает, смотрит на время и говорит: «Ну что же,
на работу являешься завтра, вкалываешь за двоих. Доволен? Я тоже».
Лист подпрыгивает, низко кланяется,
................................бормочет с австро-венгерским акцентом: «Я побежаль».
Голдвин кивает, оборачивается к Скотту и Джорджу: «Парни, мне жаль,
но вы уволены!» Джордж ломает руки, Скотт пихает руки поглубже в карманы.
В их еврейских и негритянских глазах читается: «Понаехали, чертовы басурманы!»
Но они не уходят: упрямо стоят – один присмирев, другой осмелев.
И тогда мистер Голдвин ревет, как плешивый, но очень разгневанный лев.
Скотта и Джорджа сдувает. Они бредут по вечерней аллее,
ненавидя Листа, Голдвина, музыку, кино, а себя, напротив, жалея.
Джордж представляет, что вот он приходит сегодня ночью домой,
говорит: «Я уволен». Мама с папой всплескивают руками: «Яшенька, боже ж мой!
Ведь мы же ночей не спали, кусков не ели – учили тебя, обормота!
И вот ты приходишь домой и говоришь, что таки лишился работы».
И что им сказать в ответ? Что бывает, мама-папа, – не повезло?
Что у проклятого венгра ладонь, наверное, с лодочное весло,
и он как плюхнет ее на рояль, как раскинет пальцы, раздвинет суставы –
так сразу берет не меньше чем две с половиной октавы?
Скотт кривит негритянские губы и оскаливается, как хорек:
«Слушай, я знаю в Вирджил-Виллидже, на отшибе, один ларек.
И еще я знаю в городе одного чувака, канадца, –
Он за всякий хабар может выложить долларов по пятнадцать-шестнадцать…»
И вот часа через три они роются в куче белья, тряпья, шмотья.
От страха спина у Скотта холодней, чем ночью змея.
Совесть витает над Джорджем, уничтожив его, обезглавивши.
И пальцы их сплетаются в черно-белый узор – как фортепианные клавиши.

Link | Leave a comment {3} | Share

* * *

Aug. 16th, 2016 | 05:02 pm

Когда соколы наши летели бомбить Воронеж
(а Воронеж бомбят всегда – чуть соколов тронешь.
Почему не Саратов, к примеру? Да кто их поймет!),
От сверкающей стаи, несущей смертельное бремя, –
То, что властно над нашими всеми и прочими всеми, –
По широкой дуге отделился один самолет

И над улицей нашей прошел с оглушительным воем,
И оранжево-черный ковер расстелил за собою,
И Обводный канал разрубил бело-синим ножом.
И теперь я гляжу на провал в изувеченной «Призме»,
На дома, иссеченные чем-то, – как будто их грызли,
На убитый асфальт, что до мяса земного прожжен,

На вонючие, рыжие с бурым, чумные пятна…
Я смотрю, хоть смотреть, по правде, совсем не приятно
(выходить из парадной вовне неприятно вдвойне)
И гадаю: за что же, друзья, нам днесь перепало?
Им, ублюдкам, теперь чего – Воронежа мало?
Шли в Одессу, а вышли к Херсону? Ответьте мне!

А у вас там, в Воронеже, как? Вообще, вы живы?
Жирным пеплом висите над выжженным полем ржи вы?
Удалось ли в огне хоть имя свое сберечь,
Или смерть вас всосала бесследно в бутылку Клейна?
Уцелел ли четвертый дом на 2-й Линейной –
Черноземная яма, щегленка хромая речь?

Link | Leave a comment | Share

* * *

Aug. 15th, 2016 | 07:56 pm

Только птицы и рыбы со мною.
Потому ль, что, летя в глубине,
Пренебрегши юдолью земною,
Эту землю оставили мне?

Потому ль, что в путях этих длинных
Нам не встретиться с ними нигде:
Мой – кружит в черноземах и глинах,
Их – лежит в небесах и в воде?

Потому ли, что снова и снова,
Будто день, что еще не почат,
Я пытаюсь нащупывать слово –
А они лишь поют и молчат?

Но стихает закатное пламя –
И во снах изумленной души
Плавниками, руками, крылами
Мы навстречу друг другу спешим.

Мы взлетаем, ныряем с обрыва,
Воздух, воду и землю обняв.
Спой мне, птица моя! Моя рыба,
Помолчи, помолчи для меня.

Link | Leave a comment {3} | Share

* * *

Jul. 21st, 2016 | 08:24 pm

Оловянный сегодня день –
то есть светлый, как молоко;
то есть легкий, как летний пух;
как июльский асфальт, сухой.
Я в окно на него гляжу:
так спокойна его река,
так степенно над ним идут
светло-серые облака.
Синий холод сошел на нет,
желтый зной еще не настал –
значит можно впечатать след
в этот мягкий, тусклый металл,
и идти, идти, идти –
безразлично, куда идти.
Если встретятся на пути –
не сворачивать, подойти.
Скажут: – Здравствуй! Сказать: – Привет!
Спросят: – Как ты? – Да как всегда.
– Хочешь выпить? – Пока что нет.
– Все в порядке? – Пока что да.
Усмехнутся: – Ну что ж, идет…
Ты один? – Пошутить: – Другой, –
и почувствовать, как вздохнет
ветерок над пустой рекой.
– Скоро, – скажут, – в обратный путь.
– Да, я помню. Но до тех пор
я побуду здесь? – Что ж, побудь…
И тайком на часы глядят.

Link | Leave a comment {4} | Share

* * *

Jul. 19th, 2016 | 06:16 pm

Майя Ивановна, страшная Майя Иванна,
В кухне грохочет, скрежещет по ребрам дивана,
С лязгом и рокотом бродит в пределах времен.
Век отбракованный тягостно дышит из мрака –
Будто бы красным тавром или краской «Гознака»,
Голосом Майи Ивановны насмерть клеймен.

В щебете мелком и радостном, в треньканье робком,
Что о ту пору неслись по бетонным коробкам,
Кто ей воздал по заслугам за все и сполна?
Но в этой шумной команде, беспечной и юной,
Ни беспощадная Нонна, ни горькая Юнна
Так не калечили душу себе, как она.

Вот вам на сладкое, дети, простая наука,
Как проходить по эпохе волной инфразвука,
Как свою жизнь развалить до последней стрехи,
Как, замерев на краю, оступаясь в безвестность,
Опыт разлук, одиночество, боль и бездетность
Без истеричных соплей переплавить в стихи.

Дети, когда на миру, на пиру оживленном
Встретите Майю Ивановну с круглым шиньоном,
Мощно текущую как бы на вас и сквозь вас,
Либо спасайтесь, вруны, показные задиры,
Либо взгляните в лицо ее – в черные дыры
Выжженных буквами глаз.

Link | Leave a comment {6} | Share

ПЯТЬ ФЕСТИВАЛЬНЫХ СЦЕНОК

Jul. 15th, 2016 | 10:16 pm

От автора: все совпадения с действительностью случайны и непринципиальны; все несовпадения намеренны, бережно взлелеяны и выстраданы.

Читать дальше и спокойнееCollapse )

Link | Leave a comment {26} | Share

* * *

Jun. 22nd, 2016 | 05:58 pm

У самого серого моря, на береге том,
Где наши палатки толпятся цыганским гуртом,
Танцует костер, раскаленные сыплет монетки,
Там доктор наук с кандидатом таких же наук
Все тянут и тянут пилу друг у друга из рук,
Как не поделившие время и мир малолетки,
Там, священнодействуя, жарит шашлык инженер,
Там три программистки на свой программистский манер
Строгают колбаску, там, руки сложив на затылке,
Лежит лоботряс, там художница невдалеке
Позирует ангелу, сидя в прибрежном песке,
А я открываю бутылки.

Ах, серое море у самой прекрасной земли!
Твои корабли проползли и пропали вдали,
Твои валуны разлеглись по краям ойкумены.
Мы прочно стоим на сосновом твоем берегу.
И эту картину дополнить я вряд ли смогу –
Она совершенна до дрожи, до слез неизменна.
Любезный Господь мой, отнявши ладони от глаз,
Взгляни в этот час из-под низкого неба на нас,
Запомни, сочти, из-за тучи улыбкой пробрезжи.
Когда ж мы исчезнем у нового века внутри,
Сыщи наши души во мгле и опять собери
На этом сквозном побережье.

Link | Leave a comment {1} | Share