?

Log in

* * *

Jan. 18th, 2017 | 03:32 pm

Суровый Добров и добрый Суворов
Не любят скандалов, чураются споров –
Мол, правы и эти, и те;
Но вечно при нас – в виде взгляда ли, зуда –
И как бы подмигивают отовсюду
В суровой своей доброте.

И пусть не смущает смешение фраз нас –
Подобье их мнимо, существенна разность:
Оттенок, подробность, нюанс.
– Добров, ты суров? – Я суровей горнила!
– Суворов, ты добр? – Ну конечно же, милый!
И снова взирают на нас.

А мы суетимся, судьбу свою правим,
И кто там за левым плечом, кто за правым –
Не знаем, истративши дни
В прибое трудов, на ветру разговоров.
А добрый Добров и суровый Суворов –
Кому интересны они?

Link | Leave a comment {2} | Share

Музей в подвале Исаакиевского собора

Jan. 13th, 2017 | 05:53 pm

Не в контексте событий, но все-таки в связи с ними.

Знаете, какие военно-исторические музеи производят на меня наибольшее впечатление? Музеи, связанные не столько с подвигом, сколько с выживанием – или, лучше сказать, с подвигом выживания. Особой оппозиции между словами «солдат» и «война» я не ощущаю, в то время как между словами «война» и «человек» она абсолютна. Поэтому задокументированное, восстановленное, наглядно проиллюстрированное столкновение человека с войной режет по живому, и забыть это ощущение я уже не могу. Военные мемориалы ничего подобного во мне не вызывают – может, еще и потому, что я к ним привык с детства. Да, «никто не забыт, ничто не забыто», «вспомним поименно всех до одного», «помни войну!», однако для того, чтобы чугунно- и каменнолицые солдаты с торжественно-напряженной мимикой вставали перед внутренним взором, надо делать очень целенаправленные, точечные усилия. А вот три военных музея, практически лишенных официозной атрибутики, вывернули меня и выпустили из своего чрева где-то другим человеком.

Первый – Яд ва-Шем. Какие-то комментарии, думаю, излишни. Раньше мне вообще казалось, что антисемитов надо по одному заводить в Детский зал, оставлять там на час – и исцеление гарантировано. Сейчас я не столь оптимистичен.

Второй – Аджимушкайские катакомбы. Опять-таки, кто был – поймет. Аджимушкай разительно делится на то, что над поверхностью земли, и то, что под. Из подземелья выходишь – и уже не глядишь на каменные фигуры, нависшие над входом.

А третий музей мало кому известен. Он расположен в подвале Исаакиевского собора и посвящен выживанию в первую блокадную зиму сотрудников Исаакия и музейных работников Гатчины, Павловска, Пушкина. Эвакуированные экспонаты хранились во время блокады в подвалах Исаакия, здесь же, в этих же подвалах, жили музейщики с семьями. Уже в ноябре 1941-го полопались водопроводные трубы – и в подвалах стояла вода. Ходили по проложенным мосткам. Света, понятное дело, не было, температура еле вылезала за пределы "нуля" – так что каменный мешок по условиям был похлеще Аджимушкая. Небольшой мемориал в подвалах был устроен по инициативе самих музейщиков и, видимо, не рассчитан на массовое посещение людьми со стороны. И хорошо. Нет там никаких уникальных экспонатов – все обычно: личные вещи военных времен, детские рисунки, мебель. И экскурсии как таковой при мне в этом музее не было, хотя я знаю, что они периодически проходят. В подвалы я попал благодаря Наде Крупп. «Восток» с привлечением «Четверга» проводил концерт, посвященный Арику Круппу, и я вызвался встречать, возить по городу и селить Надежду Николаевну. С ней вместе и попал в подвал Исаакия, так как такую возможность нам организовала Нина Васильевна Квашенкина, сотрудник музея и неравнодушный к авторской песне человек. Мы просто ходили одни в подвальных коридорах, смотрели и видели. Может, и правильно, что никто нам ничего особо не объяснял: экскурсоводы либо помогают что-либо понять, либо вызывают резкое отторжение – тут уж как повезет. А для того, чтобы вникнуть в суть экспозиции и дух подвального музея, особых комментариев не требовалось. Потом поднялись в сам собор – и у меня случилось ровно такое же ощущение, как после Аджимушкая: до сих пор при взгляде на Исаакий я вижу не грандиозные мозаики и интерьер, а каменные кишки подвальных коридоров, тусклость ламп, оттеночные, стремящиеся к монохрому краски.

В общем, если собор отдадут РПЦ, то непонятно, как сложится будущее подвального музея – не потому, что это самое РПЦ его тут же уничтожит, а потому, что такие местные мемориалы делаются усилиями конкретных людей и поддерживаются этими усилиями. Представить себе такие усилия со стороны самой бескорыстной, самой неангажированной, самой открытой и благожелательно относящейся к миру церковной корпорации я почему-то не могу. Не из-за злонамеренности, а единственно по причине нехватки фантазии. Так что постарайтесь попасть в подвал Исаакиевского собора в ближайшее время.

Link | Leave a comment {2} | Share

* * *

Jan. 10th, 2017 | 01:38 pm

Наша зима – амальгама, слюда, лазурит,
Марганец, олово, цинк, метастазы железа.
Лишь на пригорке лучом вертикальным горит
Самое рыжее дерево местного леса.

В мерзлую почву впивайся ногтями корней,
Руки тяни из-под стылой подснеженной сажи,
Вой под ветрами, от стужи стальной каменей,
Но не теряйся в унылом окрестном пейзаже.

Link | Leave a comment | Share

ПРОГЛОТИВШИЙ СКАРАПЕЮ

Dec. 27th, 2016 | 07:16 pm

– О чем огонь с огнем говорит? – Говорит,
Что тело его горит и душа горит,
Что пламя есть форма жизни, ее извод,
И кто не горит – тот, в сущности, не живет.

– Что шепчет воде вода? – Журчит вода,
Что смерть приходит в виде пара и льда,
Однако и смерть не вечна – о чем и речь –
Что надо течь – до тех пор, пока можно – течь.

– Про что трава траве говорит? – Трава
Поет, что природа жизни во всем права,
Что множественность смертей на краю зимы
Есть верный способ избегнуть конечной тьмы.

– А что говорит человек человеку? – Я
Не слышу. Я глух абсолютно, ведь я – змея.
И как ни вопи они – весь их крикливый род
Похож на разинутый в вечность безмолвный рот.

Link | Leave a comment {2} | Share

* * *

Dec. 26th, 2016 | 03:57 pm

Было, представь себе, было дело:
Что-то качалось, крутилось, рдело,
Вспыхивало опционно,
Плыло в пыли, не смущаясь пыла,
Ахало, выло – и все это было
Парком аттракционов.

Счастье и ужас в глазах раскрытых,
К небу полет – в голубых корытах,
В красных – паденье в ад,
Лошади скалились удивленно,
Клен превращался в макушку клена
В миг пролетанья над.

Все это было. Но также были
Старые доски в коросте гнили,
Сваленные за оградой,
Шепот какой-то старушки шаткой:
«Помнишь, здесь была танцплощадка?
Военоркестр, эстрада,

Счастье в глазах, молодые плечи,
Речи взволнованные и свечи
Кленов над головой,
Голос трубы с хрипотцой и лаем
Сладостен, душен, незабываем –
Будто бы бомбы вой…»

Было и это. Но были также
Стеклышки льда в парадном плюмаже,
Пар лошадиный, иней,
Неразличимый почти, хрустальный
В сумерках абрис горки катальной –
Синей в морозе синем.

Счастье в свитских глазах этикетно,
Отполировано, словно багет, но
Мертвенно, зло, как снег.
Сам государь, отхлебнувши горькой,
Едет на санках с катальной горки
В свой позапрошлый век.

Слушай, пойдем погуляем в парке –
Время удачное: наши Парки
Треплют свои кудели.
Мы постоим у стены растений –
Кто там заметит в тени две тени
Средь трудовой недели?

Мы поглазеем на тех, кто ныне
Весел и счастлив – да так, как мы не
Будем уже нигде.
Что ты молчишь? Что глядишь тоскливо,
Будто алкаш на краю заплыва
В новый глядится день?

Средь отречений и ложных учений
Только индустрия развлечений
Чем-то жива покуда.
Так что пойдем – чтоб сберечь, к примеру,
Если не веру в прогресс, то веру
В неубыванье чуда.

Тень моя, ты говоришь: «Не надо», –
Прячешь ладони, отводишь взгляды,
Таешь, хочешь уйти.
Я не творю из времен кумира,
Я не боюсь изменений мира,
Вех на его пути:

Да, там иное; да, там иначе
Светятся лица… Но здесь ты плачешь, –
Тень моя, жизнь, вода –
Шепчешь невнятно, лепечешь жалко:
«Там ничего нет – пустырь да свалка.
Не приходи туда».

Link | Leave a comment | Share

* * *

Dec. 13th, 2016 | 05:58 pm

По улице моей бежит мужчина,
Смущая неокрепшие умы,
Поскольку для пробега нет причины,
А также шарфом в стиле Хохломы.
Предвестьем нерасчисленных событий
Он выбежал и совершает бег,
Хотя, казалось, мог бы просто выйти –
Как гражданин страны, как человек.
Бежит мужчина по моей отчизне –
Не гей, похоже, не стюдент, не жид.
От полноты ли жизни, к новой жизни,
На праздник жизни он стремглав бежит?
Он выглядит прекрасно и нелепо
Средь города, похожего на склеп,
Ведь хохлома на шарфе – это скрепа,
А бег его – ниспроверженье скреп.
Зима. Мороз. Кругом свежо и мятно.
А он бежит со всей страной не в такт.
И в чем ниспроверженье – непонятно,
Но факт его – неоспоримый факт!
И для осуществленья нарратива,
Диалектической модели для
За бегуном ОМОНовец ретивый
Бежит и повторяет: «Ах ты, тля…»
ОМОНовец, ты сам-то понимаешь,
Летя вперед, как камень в глубину,
За что ты бегуна настичь желаешь
И что потом предъявишь бегуну?
В какой поставишь «палочку» графе ты,
Скалою преградивши путь врагу?
Он дарит детям на бегу конфеты,
Он кланяется дамам на бегу
И каждой третьей миловидной даме
Он дарит по цветку – я признаю,
Он рассуждает вслух о Мандельштаме –
И это все! Не тянет на статью!
Но, глух к подобным доводам рассудка
(и мне обидно: ведь напрасно глух!),
Оскалившись отчаянно и жутко,
ОМОНовец несется во весь дух –
Куда быстрей стрелы, скорее пули,
Неукротимый варвар, грубый гунн!
И хочется, подобно Ахмадули-
ной, тихо прошептать: «Беги, бегун…»
День блекнет, словно грязная рубаха,
Но две фигуры в отблеске луны,
Как будто Ахиллес и Черепаха,
Бегут, уже почти что не видны.
Но я-то знаю, я-то точно знаю
(а кто не знает – слушай и молчи!),
Что держится страна моя родная
На тех двоих, несущихся в ночи.
Одно гнетет, как вострая заточка
У горла, и отпугивает сон:
Куда бежит бегун? И есть ли точка,
Которой так достичь стремится он?

Link | Leave a comment {1} | Share

* * *

Nov. 17th, 2016 | 04:49 pm

Манка, сахар молоко…
Зимовать у нас легко –
Дни листать, пережидать,
Осязая в круговерти
То ли острый запах смерти,
То ли двери в благодать.

Все как в детстве: детский сад,
Новый год идет, усат,
Ветер дует неустанно,
Валит снег, неутолим.
Посмотри в окно – сметана,
Сода, ацидофилин.

Только выйдешь за порог –
Ряженка, кефир, творог.
Небо бельма щурит слепо
Сквозь метельные слои
В цвета кофе, цвета хлеба
Теплые глаза твои.

Link | Leave a comment {6} | Share

Сон

Nov. 16th, 2016 | 02:18 pm

Юг. Песчаный пляж, ограниченный высоченной стеной желтоватого камня. Кругом множество отдыхающего народа. Олег кидает вверх белый волейбольный мяч. Мяч взлетает высоко-высоко и возвращается Олегу в руки.
– Бей ногой, – кричим мы, потому что если ударить ногой, то мяч взлетит еще выше.
Олег смеется и со всей силы запускает мяч рукой. Мяч превращается в белую точку среди синего неба, но все-таки взлетает не выше ограничивающей пляж стены.

Томка, с лицом прекрасным, как ее душа, фотографирует мгновения жизни. Вот фрагмент улицы. Вот ветка дерева. Вот фонарь. Заходит в темноту кафешки, садится за одинокий столик, фотографирует руки официанта, красный цветок в стеклянной вазочке. Слева, из тьмы, выступает девочка, как бы сошедшая со старой черно-белой фотографии: платье в горошек, белая панамка. Томка встает, обнимает девочку – и та отступает назад, во тьму. Томка снова садится за столик, подпирает голову руками и виновато улыбается:
– У мамы день рождения – я должна была ее поздравить.
Tags:

Link | Leave a comment | Share

* * *

Nov. 1st, 2016 | 02:42 pm

Одна только музыка ныне
Еще не заляпана грязью.
Она, как оазис в пустыне,
Торчит посреди безобразья,
Как ангел средь кривды и фальши
Стоит и не знает что дальше.

Поэзия лживоязыка,
Скульптура тиранолюбива,
Продажен театр – лишь музыка
Ступает по краю обрыва
И, будто не ведая муки,
Посредством неясной системы
Связует абстрактные звуки
В предельно конкретные темы.
И все это – в воздухе словно.
И все – без единого слова.

И там, где писатель промямлит,
И там, где уступит художник,
Где яд разлагающий нам влит
Слов ложных и мыслей подложных,
Вдруг слышится внятное соло –
Пример безусловного факта –
Какой-то мотивчик веселый
На пять четвертей, из затакта;
Возможно, немного попсовый,
Но все-таки истинный. Так-то!

А после колонны органа
Гудят под рукой Иоганна,
Гуляет басовое било
По кругу минорных прелюдий –
И чуешь: не так уж погано
В душе, как до этого было
И как после этого будет.

Но все же музыки во имя,
Во имя себя же, мой Боже,
Твори музыкантов немыми,
Да и композиторов тоже;
В своих устремлениях тайных,
Не тронутых тленьем и пылью,
Беззвучьем наполни уста их,
Хлебала заткни их тупые,
Грози им котлами, печами –
Чтоб только молчали, молчали.

Чтоб жили, играя, играя –
И в чистом слиянье созвучий
Провидели контуры рая.
Мой Боже, что может быть лучше?
Чтоб глупость их, пошлость их, жадность
Клубились в захлопнутых душах
И в музыке не продолжались.
Мой Боже, что может быть лучше?
Нельзя ли устроить нам это
Во имя добра, там, и света?

Ведь если и музыка канет,
Ведь если музыки не станет,
Что делать с прорехой на ткани
Божественных предначертаний?
Как двигаться в дантовой чаще,
Где всех нас недоокормили?
Как жить в этом ржущем, рычащем
Лишенном гармонии мире?

Link | Leave a comment | Share

* * *

Oct. 21st, 2016 | 03:45 pm

Мой друг говорит, что у нового Данта
Бесцветная внешность, замашки педанта,
Потрескавшиеся очки,
Что он по палате чего-то там ради
Все чертит и чертит круги, а в тетради
Все чертит и чертит кружки.

Мой друг утверждает, что новый Петрарка
Сидит на заплеванной лавке у парка,
Под серым от пыли кустом,
Глазеет на женщин, страдает в завязке
И век свой проводит бездарно и вязко,
Торгуя лавровым листом.

Мой друг говорит: «Беатриче с Лаурой
Остались по-прежнему дурой и дурой…» –
И тут мой свихнувшийся друг
Заходится воплем, как вошь на прожарке,
И кружку желает метнуть в санитарку,
Но не выпускает из рук.

Мой друг прожигает подушку слезами,
Он видит: распахиваются сезамы,
Жутье изливая вовне,
Кричат петухи на развалинах рая…
И мозг его съеживается, сгорая
В сухом и бесплодном огне.

Link | Leave a comment {5} | Share