пересвет

* * *

Я в несуществующем году
Просто так по улице иду –
У меня приятели под мышкой,
У меня подружка за спиной,
И зачитанные с детства книжки,
Как щенки, торопятся за мной.

Мы проходим мимо бочки «Квас»,
Где весь квас кончается до вас,
Мы проходим мимо бочки «Пиво»
С надписью небесно-голубой,
Мимо сада, где стоит крапива,
Бесконечно гордая собой,

Мимо подворотной гопоты –
Впрочем, с нею мы давно на «ты»,
Мимо речки, лижущей земному
Богу пятки – так она течет,
Мимо магазина-гастронома,
Где почти всегда переучет.

Улица ложится под пятой
Тоже речкой, только золотой.
Скачет кот, румянится старушка,
Вспыхивает галочий галдеж.
И тогда счастливая подружка
Говорит: «Давай устроим дождь!»

Я сигналю туче – и она
Шлет нам ливень, шумный, как волна;
Кто-то нас из лейки поливает
И глядит, смешлив и возбужден,
Как подружка пляшет под дождем
И глаза от счастья закрывает.
пересвет

* * *

Зима не гулкий святочный галдеж,
Не Рождество с его молочным светом,
Не новогодний гвалт, когда идешь
И думаешь, что все вокруг с приветом.

Зимы нет ни в Крещенье, подогретом
Коньячной стопкой, блеском красных рож,
Ни даже в снеге – снег у нас похож
На символ, противоположный лету.


Аквалангист, плывущий под водой,
Нам виден до последней запятой,
Но он в реальность погружен иную –
Его здесь нет, покуда не всплывет
И не вернется к нам, в наш мир. Так вот,
Точнее не сказать, как я зимую.
пересвет

* * *

Лихие девяностые – лежишь
На досках пирса и глядишь, как в небе
Друг друга догоняют облака,
И думаешь, что точно так же время,
Переплетая вихри и узлы,
Грядет безостановочным потоком –
И зримо представляется состав:
Бегут полувагоны и цистерны,
Платформы и вагоны-кенгуру,
А напоследок – малая тележка,
Где фикус, стол, приемник на столе,
Молочный суп и музыка из детства.
Так вот, вверху – армады облаков,
Внизу – речное темное теченье,
А в точке их пересеченья – ты,
Лежишь себе, крестом раскинув руки,
Как некогда А. Галич написал
И сам себе, должно быть, удивился.

А в тучные двухтысячные, в год,
Когда кругом такое процветанье,
Что хоть святых из рая выноси,
Освобождая место россиянам,
Бредешь – и по колено жуткий снег,
Тяжелый, будто умершее время.
Река замерзла, облака ушли,
И пирса нет, и доски стали прахом,
И никаких систем координат:
Абсциссы заплелись за ординаты
И вместе с ними вылетели в ноль –
И, как сказал однажды Э. Рязанов,
Ни охнуть, ни вздохнуть. Того гляди,
Свернешься поуютнее в сугробе
И превратишься в сон, в молочный суп,
В растенье фикус, в музыку из детства,
В естественный, как летний воздух, ямб,
Которым то ли дышишь, то ли пишешь.
О чем? – спроси. Все время об одном,
Все время об одном и том же – слышишь?
И не найти причины перестать.
пересвет

* * *

Елеем заливают мертвеца,
Как будто этим бьющим без конца
Потоком воздают ему сторицей
За то, что дальше – только тишина
На вечные, глухие времена,
В которых он, как сахар, растворится.

Замазывают патокой, халвой.
Старухи поднимают сладкий вой:
Мол, был живой – так был поболе прочих.
Поддакивают скорбно старики,
Изображая приступы тоски
С усердием кладбищенских рабочих.

И я стою, смотрю на мертвеца:
Там, где мерцал овал его лица,
Уныло оплывают липкой горкой
Варенье, карамель, зефир, нуга.
Слеза не подступает ни фига –
Течет слюна, пренебрегая горькой

Минутой. Вот еще один сказал –
Как будто бы плеснул ведром бальзам
И накурил три фунта фимиама.
Так в морге ретушируют тела –
Стригут, румянят, пудрят добела
И в этом виде спихивают в яму

Последней памяти, где больше нет
Живого человека – лишь скелет,
Обернутый в словесные обноски.
И я сбежал, усопшего кляня.
Он будто бы преследовал меня –
Слащавый, раззолоченный и плоский.

Потом он встал из мрака на пути,
И мы с ним побрели в один трактир
И учинили нечто вроде тризны.
Я что-то пил. Он тоже что-то пил
И вдруг сказал: «А я ведь не любил,
Я крепко не любил тебя при жизни».

Но тут за ним пришли: какой-то тип
Приехал, чтоб издать прощальный всхлип, –
Родня просила быть. Теперь едва ли
Мы свидимся – фортуна рвет в клочки
Ремни дорог, всем встречам вопреки.
А в общем, грустно: не довраждовали
И не договорили по-людски.
пересвет

* * *

Плачут сфинксы, хнычут львы,
Хлюпают атланты.
Влажный ветерок с Невы
Воспаляет гланды.

Зябнет чайка, мерзнет кот,
Дрожь идет по луже.
Стонет немец «oh mein Gott»,
Закрывает уши.

Льется дождь штрихом косым,
Всхлипывает сладко.
Бродит Пушкин, сукин сын,
Кутаясь в крылатку.

На него глядит из тьмы
Мертвая водица:
Речки ныне все черны –
Всякая сгодится.
пересвет

* * *

У одной моей подружки была такая привычка – она,
Проезжая мимо домов, где жили Регина, там, или Женя,
Махала им, будто эти Регина и Женя глядят на нее из окна –
И такой у нее получался жест, такое заразительное движенье,
Что доныне я, оказавшись в тех краях, смиряю прыть
Или, напротив, преодолеваю извечную питерскую усталость
И машу домам, хотя Женя перестала там жить,
          Регина вообще перестала быть
И дома нелюдимо глядят в меня. Но привычка осталась.

А другая моя подружка собирала пакетики с сахарным песком
Для какой-то там Сони Шмидт – и пакетики шныряли за ней по дому,
Как ручные, мерцая надписями на заморском, приморском, морском,
Обживая столы и шкафы, подмигивая с полок часто и беспардонно.
И сегодня душа моя вздрагивает, ноет и тонко болит,
Когда я натыкаюсь на них. Но, привычке уже не переча,
Нет-нет, да и притырю в кафешке пакетик сахара – для Сони Шмидт,
Для неведомой Сони Шмидт, которую никогда не встречал
                  и никогда не встречу.

А еще была одна подружка; когда она принималась петь,
То лицо ее озарялось улыбкой – невозможно прелестной,
Адресованной, впрочем, не всей нашей задыхающейся от любви толпе,
А единственно возникавшей в тот момент и жившей в ней песне.
Я копировал эту улыбку, я скалился напропалую, как идиот,
Но даже теперь, когда рожа моя грустна, а воспоминания хлипки,
Если вдруг отрешиться, то по краешку губ, глядишь, просквозит,
                         промелькнет
Мимолетная тень той самой, обращенной внутрь себя, улыбки.

Так я брал что мог у близких и дальних, у друзей и жен,
У принцев и нищих, у живых и мертвых, у встречных и поперечных;
И не знаю уже, погружен в чужие привычки, заряжен ими, заражен,
Что есть я опричь них, что останется, если извлечь их?
Страшно думать, что ничего не останется; что, ловкач, прохиндей,
Я всю жизнь собирал урожай с не мною засеянной грядки
И состою из словечек, интонаций и жестов, подсмотренных у людей,
Разве только расставленных в собственном и, быть может, действительно
                         неповторимом порядке.
пересвет

* * *

Зима – передышка в жизни, сезон стекла,
Когда вода забывает, куда текла,
Когда вообще непонятно, как можно течь,
Когда метель выплевывает картечь
В лицо любому живому, когда во сне
Снега без конца и времени видятся мне,
Когда, проснувшись, я знаю: расклад таков,
Что место и время немыслимы без снегов,
Когда ветра затыкают пернатым рты,
И ангелы глухо заводят мотет тщеты,
И под его леденящую душу дуду
Вполглаза дремлет Господь у себя в Саду.

Пусть спит спокойно: зимой ни к чему догляд –
Конечно, зубы ноют, уши болят,
Но войны не начинаются – все войска
Сидят по зимним квартирам: в глазах тоска,
В стаканах водка, и в самую злую из пор
Майору не так обидно, что он майор.
Выходишь на улицу – пусто, свежо, светло.
Харон оставляет вмерзшее в лед весло,
Обол возвращает покойнице – и она
Бредет домой, удивляясь шутке судьбы.
Снежинки шестиконечны и голубы
На фоне бескрайнего белого полотна.
пересвет

* * *

Краски отходят, чувства становятся глуше –
Мир обступает, и ты в его теле и гуще
Тонешь и вязнешь: нелепо устроенный взгляд
Ловит не слезы и грезы, не розы и маки,
А типографскую сыпь на дешевой бумаге –
В общем, прикольно, но очи полночи болят.

Раньше, бывало, глядишь: мир волной голубою
Ровно идет над сугробами крыш, над тобою,

Слишком велик, чтоб тебя различить – оттого
Весь восхищенье, до дна, до разбитых колен, ты
Всласть изучал его формы, детали, фрагменты,
Каждую точку на радостном брюхе его.

Ныне иное: язвительно, многоголово
В каждой детали змеится холодное слово,
Каждую вещь распирает от выводка слов.
Лапки их цепки, доспех – из графита и стали,
Отсвет разряда искрит, словно блестка в кристалле,
В месте соприкосновенья морфемных узлов.

Раньше я знал: счастье – всем! каждой твари – по таре!
Ныне мой мир – семиотика, босх, инсектарий,
Литерами шелестящий безлиственный бук,
Пинакотека таблиц – ни полотен, ни рам нет.
К зеркалу дернешься – в нем проступает орнамент
Из четырех будто насмерть сцепившихся букв.
пересвет

МЕТРО МОЕГО СЫНА

Сядем в поезд на «Политтехнической» –
В синюю гремящую трубу,
Полную людей и электричества,
С ярким глазом в необъятном лбу.

Темнота за окнами помножится
На горизонтальность проводов.
Мы поедем к «Площади замужества»,
Стонущей от радостных трудов.

Погрустим на ней. А после этого
Будет, ожидаема давно,
Станция «Незная», где вельветово
Зелень улыбается в окно.

Вот плывет песчаная, неброская,
Бежевая, теплая стена
Станции «Вы Боргская?»
       – Я – Боргская! –
Как бы представляется она.

Сдвоена в метро, запараллелена
Жизнь. Мы подъезжаем не спеша
К станции с названьем «Площадь Лены На»:
Лена – бескорыстная душа!

За рекой, за грузными мостами, я
Вижу, бродит сумрак, одинок.
– Что же там, за «Площадью хвостания»?
– Ничего, – ответствует сынок.

Вглядываюсь слепо и беспомощно
В пустоту, где, по словам его,
Рельсы тонут в непроглядной полночи –
Там, и правда, нету ничего.
пересвет

* * *

Дождь ослеп. По скверам, по дорогам
Шарит опрокинутым челом,
Будто Иов, обреченный Богом
На бессрочный обложной облом,

Видимых путей не выбирая,
Вне иных невиданных красот,
Он стоит от края и до края,
Сам себе внушая, что идет,

Ровно, без унылых экзальтаций,
Руки слепо вытянув во тьму,
Шепчет, шелестит. И не дождаться
Высшей справедливости ему.