?

Log in

No account? Create an account

* * *

Jul. 24th, 2019 | 08:03 pm

Боже, какие туманы! Не видно ни зги.
Белые в белом вспухают и гаснут круги.
Слово «беги!» застревает в белесом покое,
Звук его блекнет и никнет в туманной крови –
Слово «беги!» превращается в слово «плыви».
Я бы и сам превратился во что-то такое.

В бледной дали застревают пути, а затем
Вязнет команда туристов из города М. –
Съездили, в общем, ребята в тайгу за туманом.
Ежик бредет, освещая тропу светляком,
И пропадает, течением дымки влеком.
Мне бы пропасть в этом мареве млечном и манном.

Друг веселится: «Туман – это классно, пацан:
С девой ложишься – и не различаешь лица,
Так что овца ли, красавица – разницы нету!»
Где-то он прав, ведь и здесь, за накрытым столом,
Лиц не увидишь – все фикция зренья, облом.
Господи, если ты есть – погрузи меня в эту

Мнимость и не разгоняй надо мной пелены.
Сны наяву – не такие уж страшные сны,
Много страшней выпаденье из смутного ряда
В ясность, в прозрачность, в отверстые настежь края.
Где мне укрыться тогда от людья и зверья,
И твоего неподвижного, ровного взгляда?

Link | Leave a comment |

* * *

Jul. 18th, 2019 | 06:41 pm

Мелькнет лицо в окне троллейбуса –
И поперхнешься на бегу.
Оно возникло и колеблется
В промытом щелочью мозгу.

Оно – мгновенная бессонница
Среди дремоты бытия.
Но лязгнет дверь, троллейбус тронется,
Пространство надвое кроя.

И там, за листьями, за лужами,
За толкотней машин и вод,
Где зренье, сбито и заужено,
Слабеет, гаснет, не живет,

Где все пути для взгляда заперты:
То даль, то дождь, то пыль, то дым –
Встает безмозглый голем памяти
С отверстым зевом золотым,

Безглазо смотрит, приближается –
Видны отчетливо вполне
Татуировки побежалости
На толстопалой пятерне –

Идет ко мне сквозь гул испуганный,
Сквозь капель зыбкие врата,
Бумажку с золотыми буквами
Не выпуская изо рта.

Link | Leave a comment |

(no subject)

Jul. 3rd, 2019 | 08:54 pm

* * *
     Один из нас проснется…
         Римма Пугач


Один из нас проснулся. На столе
Лежит пятно полуденного света,
Сосед, как будто вновь навеселе,
Выводит джаз за дверью туалета,
Из-под кровати робкие штиблеты
Друг другу как бы говорят: «Смелей!»

В постели тихо спит другой из нас –
Он пахнет медом, молоком, халвою,
И сон, как бы играя и резвясь,
Мерцает у него над головою.
Забавный, в сущности, момент: нас двое,
Но каждый сам себе и жнец, и князь.

Второй из нас вдруг вынырнет из сна,
И улыбнется, и протянет руки
Навстречу мне, как будто бы она
Была со мной в нешуточной разлуке.
Жизнь обретает краски, множит звуки,
Становится сама собой полна.

И мы с тобой друг дружкою полны,
Напоминающие слово «мы»,
Где буквы до того неразделимы,
Что как бы воедино сплетены.
Вот мы пришли. Вот светимся, как сны.
Вот меркнем. Вот скрываемся вдали мы.

Link | Leave a comment |

* * *

Jun. 18th, 2019 | 11:12 pm

Вот мы, наш сын, наш дом, машина Варя,
Наш пес Матвей, наш кот Мартиросян.
Давай как будто мы заночевали –
В лесу, на берегу, на перевале –
Соскучившись скитаться там и сям.

Дом отошел поглубже, на опушку,
Сын убежал носиться, кот исчез,
А мы легли смотреть, как медной вспышкой
Сквозь лиственно-зеленую опушку
Проходит свет и уплывает в лес,

Как облаков медлительные клочья
Заучивает море наизусть.
О чем оно там бредит? Что бормочет?
И ты сказала:
       – Пусть не будет ночи!
И я тогда сказал:
        – Согласен. Пусть!

Трава в вечернем воздухе дрожала.
Кот напевал. Взмывала в синь тропа.
Свет был янтарным – стал кирпично-ржавым.
И я сказал тогда:
        – Вздремну, пожалуй.
Ты выдохнула:
       – Нет, не засыпай!

Вдруг мир, пока ты спишь, с тяжелым хрустом
Осыпется в зияющую тьму?
Проснешься вновь один – как холм, как остров.
А одному, ты знаешь, очень грустно.
Да что там! – невозможно одному.

Link | Leave a comment {2} |

* * *

Jun. 7th, 2019 | 11:21 am

«Поэт в России больше не поэт –
Он будто окончательно поет
Цензурой, молью, временем. Нет смысла
Читать стихи, писать их смысла нет –
Вино прокисло», –

Так говорил мой друг, когда одни
Мы с ним сидели в бежевой тени
Под козырьком кафе. Жужжало лето.
И я, подумав, согласился с ним:
«Да, смысла нету».

Сегодня смысла нет почти ни в чем:
Жара прижала желтым кирпичом
Протухший город; защититься нечем,
Когда нисходит полдень – пропечен,
Прожжен, просвечен.

Он гирей нависает надо мной,
Мутит разгоряченной пеленой,
Глядит белесым оком не мигая –
И даже пиво, светлое, как зной,
Не помогает.

И я сказал в ответ: «Послушай, брат:
Жара в России больше, чем жара, –
Особенно когда сидишь в России.
Всего, что здесь усилено стократ,
Мы, брат, вкусили».

Мой друг кивнул. Мы замолчали вновь.
Кошмар из недобитых детских снов
Не так неотвратим, как этот город –
Терпи, не возражай, не прекословь,
К нему приколот.

Но все ж мой друг промолвил: «Видит Бог,
Я смылся бы отсюда, если б мог…»
И я кивнул. Мы снова замолчали,
Разматывая мысленно клубок
Своих печалей.

И я сказал. И он еще сказал.
И Бог глядел на нас во все глаза,
Как будто ждал какой-нибудь развязки.
Но бил валет козырного туза,
Плыл полдень вязкий,

Потом расплавил сам себя, оплыл,
Стал остывать, вотще растратив пыл.
Прозрачный вечер стыл в ближайшем сквере.
Какой-то гад поэту морду бил.
Так был ли в чем-то смысл? Возможно, был.
Я не уверен.

Link | Leave a comment {1} |

"Amsterdam" (Jacques Brel)

Jun. 4th, 2019 | 03:30 pm

Лет, наверное, двадцать пять хотел перевести эту песню, будучи заражен мощью Бреля. Вчера сел и перевел. Что вам сказать, товарищи? Песня оказалась, по меркам великой русской литературы, неожиданно чернушная. Я, разумеется, до вчерашнего дня ни слова из нее не понимал и, ориентируясь на саунд, ожидал чего-нибудь легендарного. Но нет. Пока великая русская литература в лице Афанасия Афанасьевича Фета лелеяла безглагольность и улавливала трепетанье былинки на меже, в великой французской литературе появился Рембо со своей брутальной и сниженной лексикой, со способностью не отводить взгляд от отвратительного – так что, наверное, по французским меркам пятидесятилетней давности, «Амстердам» вполне нормативен. Нам будет непросто, у нас даже Высоцкий по сравнению с Брелем сдержан, возвышен и склонен называть шлюху блудницей. В общем, из песни слова не выкинешь, тем более из такой грандиозной – а к ее внешней чернушности быстро привыкаешь.

Маленькое примечание. В титрах записи перевод не абсолютно точный – особенно досталось географии: Гамбург у них стал Марселем, батавские девки стали просто девками.



Dans le port d’Amsterdam
Y a des marins qui chantent
Les rêves qui les hantent
Au large d’Amsterdam
Dans le port d’Amsterdam
Y a des marins qui dorment
Comme des oriflammes
Le long des berges mornes
Dans le port d’Amsterdam
Y a des marins qui meurent
Pleins de bière et de drames
Aux premières lueurs
Mais dans le port d’Amsterdam
Y a des marins qui naissent
Dans la chaleur épaisse
Des langueurs océanes

Dans le port d’Amsterdam
Y a des marins qui mangent
Sur des nappes trop blanches
Des poissons ruisselants
Ils vous montrent des dents
A croquer la fortune
A décroisser la lune
A bouffer des haubans
Et ça sent la morue
Jusque dans le cœur des frites
Que leurs grosses mains invitent
A revenir en plus
Puis se lèvent en riant
Dans un bruit de tempête
Referment leur braguette
Et sortent en rotant

Dans le port d’Amsterdam
Y a des marins qui dansent
En se frottant la panse
Sur la panse des femmes
Et ils tournent et ils dansent
Comme des soleils crachés
Dans le son déchiré
D’un accordéon rance
Ils se tordent le cou
Pour mieux s’entendre rire
Jusqu’à ce que tout à coup
L’accordéon expire
Alors le geste grave
Alors le regard fier
Ils ramènent leur batave
Jusqu’en pleine lumière

Dans le port d’Amsterdam
Y a des marins qui boivent
Et qui boivent et reboivent
Et qui reboivent encore
Ils boivent à la santé
Des putains d’Amsterdam
De Hambourg ou d’ailleurs
Enfin ils boivent aux dames
Qui leur donnent leur joli corps
Qui leur donnent leur vertu
Pour une pièce en or
Et quand ils ont bien bu
Se plantent le nez au ciel
Se mouchent dans les étoiles
Et ils pissent comme je pleure
Sur les femmes infidels

Dans le port d’Amsterdam
Dans le port d’Amsterdam.
Слушай, порт Амстердам,
Как поют моряки.
Их мечты льнут, легки,
Лишь к тебе, Амстердам.
Они спят, Амстердам, –
И тела моряков,
Словно праздничный хлам
Вдоль пустых берегов.
Моряки, Амстердам,
Умирают – смотри! –
От попоек и драм
С первым светом зари.
Но потом, Амстердам,
Вновь родятся они –
Из морской глубины,
В зное призрачных стран.

Погляди, Амстердам,
Как матросы жуют,
Перепачкав уют
Рыбьим жиром к чертям.
Скалясь, лопают все:
Жрут судьбу на десерт,
Обглодав лунный серп,
Доедают тряпье.
Их картофель смердит
В сердцевине треской.
Лезут в пищу рукой,
Чтоб побольше схватить.
Ржут, когда жрать невмочь,
Громче бури рыгнув
И штаны застегнув,
Отправляются прочь.

Погляди, Амстердам,
Как танцуют потом,
Прикипев животом
К животам своих дам.
Кружат в танце, и он
Жарок, словно лучи,
И надрывно рычит
Пьяный аккордеон.
На любой смех и стон
Шею гнут, как петух,
Пока аккордеон
Не испустит вдруг дух.
Каждый горд, точно принц.
И к тому же не прочь
У батавских девиц
Провести эту ночь.

Но гляди, Амстердам,
Снова пиво их ждет,
Льется в страждущий рот
За стаканом стакан –
За своих потаскух,
Амстердамских путан,
И за гамбургских шлюх,
И за всех прочих дам,
Чьи тела хороши,
Чей не скуп жар сердец,
Кто дает за гроши!
А упившись вконец,
Кажут нос небесам,
В предрассветный кумач,
На всех женщин нассав –
Их моча, как мой плач.

Слушай, порт Амстердам,
Слушай, порт Амстердам!

Link | Leave a comment {4} |

КАК Я НЕ СТАЛ ЕВРЕЕМ

May. 31st, 2019 | 08:01 pm

Я уже лет десять не открываю, когда звонят в дверь; особенно когда так звонят – коротко и нерешительно. Друзья и знакомые предварительно списываются или связываются мобильным образом. Заливаемые соседи снизу трезвонят бесконечно, истерично и оглушительно, сопровождая звонок ударами в дверь и воплями, – сразу ясно, что у людей какое-то важное и совершенно неотложное дело. А вот так, коротко и осторожно, звонят те, для кого встреча с тобой – неприятная или же профессиональная необходимость. В моем детстве так звонил сосед-алкоголик, когда ему не хватало «того или этого». Сосед был глубоко порядочным человеком и жутко стеснялся. Папа выносил ему «того» или наливал «этого». «То» сосед неизменно возвращал, однако и тогда его звонок был короток и неуверен: сосед стыдился воспоминаний. Сейчас так звонят рекламные агенты – они экономят время.
дальшеCollapse )

Link | Leave a comment {12} |

(no subject)

May. 24th, 2019 | 07:35 pm

* * *

Выжил, потому что притворился
незаметным, ускользнул в науку,
скучную, как черствый бутерброд,
спрятался, пустился в переводы
с языков густых и шелестящих,
выдолбил нору, сидел в норе.
Палачи его и проглядели,
заняты врагами-крикунами,
а потом – друзьями-крикунами,
а потом – врагами-молчунами,
а потом – что повелят сыскать
в сумрачном безмолвье, то и сыщут.
В общем, рассчитались по порядку –
и ему не выпало водить.
А стихи – стихи писались втайне
в хмурый стол, в отдельный дальний ящик –
до таких немыслимых времен,
где уже что вечность, что помойка,
что триумф, что полное забвенье –
толком невозможно разобрать.
И стихи, тяжелые, как слитки,
ровные, как зубы у красотки,
зрелые, как в колосе зерно,
отдыхали драгоценной грудой,
вспыхивали, наливались соком
в самом дальнем ящике стола.

По эпохе шли то рябь, то волны,
ветры то зверели, то слабели,
норд порой переходил в норд-вест,
гимнастерки уступали место
серым полуформенным костюмам –
палачи меняли гардероб,
но пустые круглые глазницы,
точно пулеметные стволы,
шарили, высматривали, брали
то на карандаш, то на прицел.
Он хрустел соломкой перевода,
был добротен, честен, в меру грустен,
подставлял товарищам крыло:
помогал, подкармливал где можно –
скажем, Липкин, Петровых, Тарковский
вспоминали с теплотой о нем.
А стихи копились, крепли, прели,
колотились в ящиковы стенки,
словно пепел Клааса; но нет –
времена для них не наступали.
И тогда он как-то взял да умер,
не дождавшись правильных времен.

А эпоха двигалась куда-то:
палачи сменялись палачами,
лейтенанты выбились в майоры,
маршалы пошли ко всем чертям.
И когда внезапно потеплело,
прояснилось, кое-где взошло,
выказав намеки на цветенье,
кто-то из друзей подумал: время! –
и достал из ящика стихи.
А стихи, тяжелые, как слитки,
ровные, как зубы у красотки,
зрелые, как в колосе зерно, –
вот они лежат, подслеповато
щурятся от непривычки к свету
и не понимают, как им быть.
Вот на них глядит один редактор,
вот на них глядит второй редактор,
цокают, качают головой.
Говорят редакторы: конечно,
мы их напечатаем – еще бы,
классные стихи! Но видишь сам:
за десятилетия скопилось
столько и поэзии, и прозы,
что всего освоить не суметь.
Там у нас Горенко отцветает,
Хармс кричит угрюмо за болотом,
здесь не знает брода в рейнских водах
с посохом миндальным Пастернак…
Автор же, к несчастью, не расстрелян,
не сидел, не спился, к сожаленью,
руки на себя не наложил.
Так что напечатаем – конечно! –
но не в этот раз – пойми, дружище –
и не самым крупным тиражом.

Он лежит в земле. Его читают
изредка какие-то слависты,
может, как-то вспомнит Дима Быков,
да порой сошлется стиховед
на его научные работы.
А стихи, тяжелые, как слитки,
ровные, как зубы у красотки,
зрелые, как в колосе зерно,
все же напечатаны. Попробуй
их найти, случайно так наткнуться,
в мути хрестоматий разыскать.
Палачи, однако, дело знали –
без затрат на пули и баланду
рот ему заткнули; типа так:
человек по недосмотру выжил,
а поэт погиб, невольник чуйки,
сам погиб – никто не убивал.
Что же до посмертной громкой славы
или правды – той, что днесь и присно –
где ее найти, с кого спросить?

Я примерно так все это вижу:
если на земле поэта вспомнят,
то в раю ему подносит шкалик
шестикрылый, скажем, серафим.
Ну, Гомер, известно, тонет в водке,
Пушкин никогда не просыхает,
рыжий Бродский тридцать лет и три
года не испытывает жажды –
полагаю, что к нему приставлен
личный подготовленный халдей.
Ну а что же наш герой? – спросите.
А ему от силы шкалик в месяц,
и при том не в каждый, выдают.
Да, бывало, делится Тарковский,
стопочку прикрыв ладошкой, чтобы
серафим его не запалил.
Да еще, бывало, удается,
взяв на понт крылатого придурка,
шкалик опрокинуть за того
парня из тбилисского «Динамо» –
здесь, на небесах, как оказалось,
не сильны в грузинском языке.
А стихи, тяжелые, как слитки,
ровные, как зубы у красотки,
зрелые, как в колосе зерно, –
могут ли они существовать
вне бумаги, типографской краски,
начертанья, кегля, гарнитуры,
стиля, морфологии, фонем?
Кто их знает! Кто вообще их знает,
для чего они, и как берутся,
и куда деваются потом?
Лично я предпочитаю верить,
что Господь их нараспев, негромко
ангелам читает по ночам.

Link | Leave a comment {3} |

* * *

May. 16th, 2019 | 07:30 pm

Этот короткий период, когда
Стынет вода, в берега возвращаясь,
Меркнет звезда, в уголек превращаясь
И растворяясь в ночи навсегда.

Лезет сирень из любого куста –
Перебродившее майское тесто.
Бог акварели лишается места,
С богом гуаши бороться устав.

Стоны любовников тонут вотще
В реве валов соловьиного моря.
Сердце стучит на последнем изморе –
Медленный ужас вспухает в душе:

Сдюжит материя? Выдержат швы?
Сколько еще эта пытка продлится?
Вон у прохожих чугунные лица
Страшно темнеют на фоне листвы.

Link | Leave a comment |

«MITTE»

May. 8th, 2019 | 10:57 am

              О.К.

Любимая наша кофейня теперь закрыта,
И улица без нее – как треснувшее корыто,
Где столько прекрасных, ставших родными вещей
В единый момент исчезли, слиняли в нолик:
Задумчивый сумрак, настольная лампа, столик –
Все это всосалось в открывшуюся щель.

Все вытекло в эту дыру – аппарат, бариста,
Немецкий джаз, разворачивающийся небыстро,
Брускетты под номерами, Гессе, Манн,
Новалис и подоконник – такой широкий,
Что можно сидеть, на улицу свесив ноги,
Что, кстати, больше всего и нравилось нам.

Наш город пасся в долине короткого лета,
Наращивал летний жирок на ребрах скелета,
Стекал интуристами в зимний садок дворца.
И здесь, у кофейни, на улице неторопливой,
Прилив человеческий плавно сменялся отливом,
Мерцала реклама, сквозили покой, ленца.

Страна затрещала уже, накренясь над бездной,
В безумной гордыне расправила хвост облезлый –
Горластый куренок, рядящийся под орла.
Но здесь этот крен ощущался нами едва ли:
Какие-то немцы свой медленный джаз жевали
И мимо окна стоглаво толпа текла.

И вот кофейня исчезла, продув вчистую
Межконтинентальным ракетам, кресту, персту и
Разнузданной челяди, полуслужилой тле –
Их преузколобью, сиятельному пустослову,
Кумиру сварливых клуш, отставных ослов и
Унылых дятлов, долбящих в своем дупле.

По городу бродит теперь, гремя эфесом,
Угрюмый Бурчеев с хронометром и отвесом –
И жизнь замеряет от купола до земли,
И пишет в реестры параметры, сроки, нормы,
Указ издает, чтобы не покидали нор мы,
Приказ издает, чтобы срочно куда-то шли.

Ты пишешь из Харькова, фоточки шлешь из Польши.
Так странно, что я тебя не увижу больше –
Ну разве во сне однажды. А наяву
Не свет в окне мне мстится, а мрак в передней.
Тяну из кружки столовской напиток «Летний»
И в этот рай никогда тебя не зову.

Link | Leave a comment {1} |