пересвет

* * *

А помнишь, насколько хватало глаз,
Стояла стеной вода,
И Ноев ковчег уходил без нас –
В безбрежное «навсегда»,

И воды гляделись в лицо твое
Сквозь влажную полутьму,
И радостно выло сквозь дождь зверье
Спасению своему.

Я слышу и днесь, как мрак ночной
Прибоем гремит, угрюм.
А сам суперкарго блаженный Ной
Обходит за трюмом трюм,

Где каждый свою исполняет роль:
И птица, и червь, и скот.
Но мы не прошли с тобой фейс-контроль,
Не выдержали дресс-код,

Для фото не тот избрали фон,
Не тем предались грехам –
И нас пинками спровадил вон
Торчащий на вахте Хам.

И вот разбухает от влаги плоть
И тает земной оплот.
И ты сказала:
      – Построим плот!
И мы построили плот.

И к нам под хлипкий, в щелях, навес
Шел гном, волколак трусил,
Прибился бес, оставшийся без
Поддержки нечистых сил,

Усталый кентавр, промокший дронт,
Нахохленный алконост…
Последней вкатилась змея, в чей рот
Был вставлен ее же хвост.

Потом нас вздыбило, понесло,
Волна изгибалась, зла,
Кентавр, как лопату, сжимал весло,
Потом обломок весла,

Ветра расстреливали в упор,
Подбрасывали буруны,
И гном, к рулю приравняв топор,
Держал поперек волны,

Скулил от холода мелкий бес,
От мачты не отходя.
А кто-то хмуро глядел с небес
И нам подливал дождя.

Греби в Армению духа, Ной –
Ты нас позабыл легко.
Давись, Айвазовский, вотще слюной!
Смахни слезу, Жерико!

Спасибо, глядящий с небес, за то,
Что шанс на спасенье дал!
Бросай любопытствовать, дед Пихто!
Учись давай, Хейердал!

Эй, парные, слышите смех из вод? –
Все ближе и ближе он.
Вам вряд ли снился такой извод,
Взрывающий ваш канон.

Готовьтесь – не сетуя, не скуля,
Примите участь свою,
Когда кентавр проревет:
            – Земля!!! –
И вверх подбросит змею.
пересвет

* * *

Вот снег засыпает дороги и тропы,
Поселок, проселок, предплечье Европы,
Кусты и деревья, пролесок, перрон.
Он слишком большой, чтоб казаться невинным –
Он валит стеной, он нисходит лавиной
Со всех четырех бесконечных сторон.

Сквозь снег, как бы там ни мело и ни дуло,
Идет человек – убеленный, сутулый,
В пальто длиннополом, седей, чем зима,
Обтянут, как простынью, снежным корсетом.
Он смотрит с восторгом на сосны, на Сетунь,
На спящие в шапках творожных дома.

Идет человек, дрожь в душе унимая.
Скворчит ему вслед кинопленка немая,
Свидетель счастливых размеренных дней.
Идет человек, машет тонкой рукой нам.
И женщина с ним – так чиста и спокойна,
Как будто бы снег отражается в ней.

А где-то – какая ничтожная частность! –
Смердит Солоухин, коптит Семичастный,
Возогнанной дрянью в полнеба пыля –
Все божья роса им: донос ли, навет ли.
И Слуцкий на галстуке делает петлю,
Не осознавая, что это петля.

Идет человек – пешеход, небожитель.
Он мученик? Жертва? Изгой? Не скажите! –
Он вечный ребенок, глядящий вокруг.
А там уж эпоха, поди, разберется,
Кто сам себе выкроил морду уродца,
Кто выкроил крылья из рук.
пересвет

* * *

По вечному городу в утлой коробке железной
Катила нагая душа – поперек рек и вдоль них,
Где бездна речная, смыкаясь с небесною бездной,
Оставила место для душ преходящих и дольних.

В приемнике выло. Вне утлой коробки молчало.
Прозрачный закат обнажал шестерни мирозданья.
Танцующий ангел на шпиле – Господне мочало –
Чернел, точно хлебная крошка в чухонской сметане.

Торчал меж домов переулок, прямой, как рапира.
В стекле боковом стылый воздух дрожал полосато.
Здесь ветер веками выбеливал кости ампира
И вдавливал их в монолитную охру фасадов.

Здесь издавна всем верховодит вода, и над нею
Не властно ничто. Здесь, саднящая свежая рана,
Восходит луна, воспаленным огнем пламенея,
Как медная шапка на лбу гордеца Монферрана.

Катила нагая душа, наблюдала воочию
Вечерний раствор, удивленно барахталась в этом
Растворе. И то, что в июне считается ночью,
Горело на севере ровным, безжизненным светом.
пересвет

* * *

Сперва мать-и-мачеха сыпью прошлась по пригоркам,
Потом одуванчики вздулись тяжелой волной –
И горькое в воздухе сделалось приторно-горьким,
И вычурным стало синеющее надо мной.

Попалось мгновенье в сюжетную ловчую яму,
По-волчьи застыло в сплошной паутине флажков.
Ты этого ждал, безрассудный старик Фукуяма?
Ты этим ли бредил, безумный старик Михалков?

Как Сущий в раю, как замкнувшаяся кинолента,
Как в реку два раза вошедший старик Гераклит,
Мы в лете, мы в Лете торчим, в клейкой капле момента –
И вьюга не воет в ночи, и душа не болит.

И все – разнотравье-теплынь, медоносы-цветочки,
Зеленая сфера, сверкающий солнечный крюк.
Давай же, старик Агасфер, разворачивай тачку
На новый – штрафной, призовой ли – неведомый круг.
пересвет

ТРИ ДОНА

(очень маленькая трагедия)

Д о н Ж у а н. Зачем меня он сделал португальцем?
Д о н Г у а н. Как тошен этот варварский акцент!
Д о н Х у а н. Мне полчаса уже несут малагу.
В с е в м е с т е. Да к дьяволу катись такая жизнь…
(Проваливаются.)
пересвет

СТИХИ О ЛЮБВИ

Учительница обществоведения Эмма Васильевна говорила, что научит меня любить светлые идеалы коммунизма. Но политический момент был таков, что стоило произнести магическое заклинание «эстония-латвия-литва!», и Эмма Васильевна надолго впадала в депрессию – это позволило кое-как дотянуть до той поры, когда светлые идеалы коммунизма были вынесены из образовательных учреждений и бережно сложены до лучших времен в специально оборудованных местах.

Младший сержант Крылов говорил, что научит меня Родину любить – для этого мы должны были стоять на одной ноге, вытянув вперед другую, и только спустя полчаса меняли ноги. Так себе, доложу я вам, методика. Через год, не добившись особых успехов, старший сержант Крылов ушел на дембель, и Родина последовала за ним.

Отец Сергий, настоятель нашего Покровского храма, говорил, что научит меня любить Бога. Давайте я опущу дальнейшие подробности.

Бизнес-тренер, имени которого я не запомнил, говорил, что научит меня любить работу. Подозреваю, от увольнения всех нас спасло только то, что после тренинга даже директор почувствовал ненависть к производственному процессу.

Психолог Таня говорила, что научит меня любить самого себя. Сеанса три или четыре я успокаивал психолога Таню, я внушал ей, что всякое научное знание имеет границы, что даже самые совершенные методы изредка дают сбой. При этом я чувствовал себя последним гадом.

Оперуполномоченный Гарифуллин говорил, что научит меня любить закон. Я поинтересовался, будет ли наша с законом любовь взаимной – вместо ответа оперуполномоченный Гарифуллин ощутимо пожелтел, однако взял себя в руки и сообщил, что для первого раза ограничится устным предупреждением.

Так они и не справились с поставленными учебными задачами, мои учителя. Они сказали, что я необучаем, что нет в моем сердце места для любви. Они сказали, что прокурор вызывает моих родителей, что из-за меня весь трудовой коллектив неделю будет драить портрет Ленина зубными щетками, что я должен немедленно подняться из-за парты и, положив дневник на край амвона, два часа отстоять в углу комнаты психологической разгрузки, что негативистские тенденции моего сознания препятствуют успехам в стрельбах и строевой подготовке, что все дети как дети, бойцы как бойцы, прихожане как прихожане, работники как работники, индивидуумы как индивидуумы, граждане как граждане – и только я.

И после всего этого приходишь ты и говоришь, что научишь меня любить – после того, как лучшие педагогические силы эпохи отступились в отчаянии. На что ты надеешься – ты, чья кожа смугла, как песок в пустыне моих праотцев; чьи волосы рассыпаются по плечам, как торфяная вода, бегущая из недр Похъёлы; чьи очи столь черны, что время, заглянув в них, уже не может оторваться и останавливается?
пересвет

* * *

Падежных окончаний вереница –
Мой тетрис грамматический, когда
Вокруг струится, сыплется, змеится
Безликая словесная руда:

Засечки, ножки, ромбики, овалы,
Кружки, углы. И ясно не вполне,
Где их природа понадоставала,
Зачем ссыпает на голову мне

Их ровный ток – ни плеска, ни прибоя.
Крути давай, верти, тяни к себе –
Как в песенке: судьба, судьбы, судьбою;
Как в прописи: судьбою, о судьбе.

Вот так – живешь то в леднике, то в пекле,
Клянешь сквозь пальцы вытекший улов
И бродишь по колено в сером пепле
Ненужных, мертвых, ускользнувших слов.

Но в некий миг среди тщеты и тленья
Вдруг возникает искорка, сцепленье,
Щелчок, внемеханическая связь.
И вот уже за гранью, за пределом
Стоишь, не зная, ты ли это сделал,
Восторгом, счастьем, ужасом давясь.

Примерно то же ныне между нами,
Когда, плутая днями, временами,
В не поддающемся расчету «вдруг»
Встречаемся, подходим близко-близко –
И с тихим треском пробегает искра
От соприкосновенья наших рук.
пересвет

* * *

Знак воздуха, начертанный на лбу,
Определяет меру и судьбу,
Как желтая звезда над сердцем гетто;
Не то чтоб, знаешь, он горит огнем,
Но в безвоздушном времени моем
Он метка, он клеймо, он вызов где-то.

Вот я иду, разинув жадно рот,
Меня за глотку духота берет,
Мне смрад застойный раздирает гланды,
Иду среди бесчисленных мышат,
Они не дышат, но они кишат,
Они глядят мне вслед и ждут команды.

Запоминай и память не разлей:
Вон знак огня в холодной спит золе,
Вон знак земли пересекает пустошь –
В бессмысленнейшую из всех клоак
Какой-то гад спихнул наш зодиак.
Запоминай – не дай бог что упустишь.

Скрипят часы. Потом приходишь ты,
На лбу твоем синеет знак воды –
Струенья, плеска, рыбьего полета.
И мы идем к реке сквозь смог и дым,
И дотемна на берегу сидим –
На берегу гниющего болота.
пересвет

* * *

Что-то Бог молчит – ни слова, ни полслова, ни кивка –
То ли просто отвернулся, то ли нет его в природе –
И такая наступает среднерусская тоска,
И такая прорастает лебеда на огороде.

Сам себе сидишь противен; скушен, тошен сам себе –
Даже выговор московский проступает мелкой сыпью.
Серый ангел равнодушья в заводской гудит трубе:
– Эй, пейсатель, выпей йаду!
           – Поднесешь – пожалуй, выпью.

Светит солнышко тупое, свищут птички за окном,
Чувство трепетное дремлет, чувство подлое крепчает,
Власть взыскует процветанья – значит близится облом.
– Где же йад, мой добрый ангел?
               – Нету йаду, – отвечает.

Но проклятая привычка душу высосала мне:
Мышца словоизвлеченья сокращается, помимо
Воли, смысла, боли, Бога – независима вполне,
Не сказать, к чему влекома, непонятно чем томима.

Бог молчит. В башке стрекочет. Ангел вылетел в трубу:
То ли сдулся, то ли выдул сам себя – но был да вышел.
Тащишь звук мертворожденный, прешь на собственном горбу –
И ни слова, ни полслова, ни кивка, ни взгляда свыше!
пересвет

* * *

– Сережа, Сережа, что бродишь в тоске
В дымящемся листьями майском леске,
По краю распаренной солнцем лощины?
Что ищешь в зеленом огне травяном,
В открытых полях, под хрустальным окном
Небесным, в кустах бузины и лещины?

– Ищу я кузнечиков. С ними срослись мы.
Мне так не хватает теперь в организме
Их скрежета, скрипа, воздушных прыжков,
Их разноголосого хора стального,
Где все так привычно, но все-таки ново,
Где чуть подошел – и солист был таков.

– Сережа, Сережа, но здесь, под Москвой,
Где каждый сверчок появляется в свой
Черед, где порядок цветенья и пенья
Расписан, сведен, согласован – прости! –
Кузнечиков в мае тебе не найти.
Дождемся июля – имей же терпенье!

– Но как же, – Сережа твердит изумленно, –
Ну маленький самый, ну самый зеленый
Неужто не встретится в гуще травы?
Он снова и снова бредет, одинокий,
Глядит себе под ноги, смотрит под ноги –
На стебель, на лес, на экзему Москвы.

Кузнечиков не было в этом июле –
Такие ветра ненормальные дули,
Такие унылые воды текли,
Такая стояла холодная прелость,
Что даже, прикинь, мертвецам не хотелось
Наверх вылезать из уютной земли.

Но если пройтись по весенней теплыни,
Нежданно на нас накатившейся ныне,
Услышишь: в зеленом и сладком дыму
Случайный, как решка, как чет или нечет,
Кричит в небеса одинокий кузнечик,
Не нужный уже никому.