?

Log in

No account? Create an account

* * *

Feb. 13th, 2019 | 02:54 pm

Вот этот снег, чья поступь так легка,
Чей смысл в полете – мягком, бестелесном,
Истратившийся, падший, бесполезный,
Нам пригодится для снеговика:

Скатаем три увесистых комка,
И водрузим их друг на друга ловко,
И в верхний ком прекрасную морковку
Воткнем, и два пречерных уголька,

Как два теплом пропитанных зрачка,
Вонзим в лицо его, потом наденем
Ему ведро на ледяное темя,
Чтоб вышел снеговик наверняка,

Теперь пускай он что-нибудь в руках
Сжимает – не метлу, так лапу ели,
И с нею противостоит метели,
Как знаменосец павшего полка.

И мы его отпустим на свободу –
Пусть он бредет сквозь зиму, сквозь погоду
К финальной луже чистого стекла,
Когда в ряду естественных материй
Смерть кажется незначимой потерей
На фоне долгожданного тепла.

Link | Leave a comment {2} |

* * *

Feb. 5th, 2019 | 05:54 pm

Сегодня утром выглянул в окно –
а там такое солнце, столько лета,
что, кажется, в руках не удержать!
Июнь. И под окном стоят все наши:
– Пойдем гулять! – кричат.
            – Пойдем в поход!
– Давай пойдем послушаем поэтов,
а после завернем в один шалман!
И ты:
  – Ага!
     И маме:
         – Я на часик!
(хотя понятно, что часа на три,
а то и на три дня). И ноги в руки –
точней, в ботинки, и – прыжком за дверь,
и – опрометью вниз – через ступеньку,
на весь подъезд стуча и грохоча.
Соседка снизу:
       – Осторожней, мамонт!
Распахиваешь дверь – а там зима,
и двор не тот, и пусто как на небе.
Один лишь лыжник, трюхающий в парк,
посмотрит на тебя патрициански:
мол, я спортсмен, а значит не умру,
а ты умрешь, поскольку ты не лыжник,
а я, вот, – нет, поскольку я спортсмен!
И, знаешь, так становится паскудно:
и наших нет, и этот Дели прав…
Глядишь на поседевшие деревья,
на поседевший двор, на дом седой
и думаешь: «Куда теперь? Вернуться –
Не возвращаться вовсе?» Подскрипит
восточный человек с лимонной грудью
и скажет:
    – Возвращайся! Снег башка –
и будешь мертвый!
         И потом, как только
замкнется за тобой, разгладит лик
и, глядя в зал, шепнет:
          – Не торопитесь.

Link | Leave a comment |

* * *

Jan. 25th, 2019 | 08:11 pm

Зима – ангина, свинка, грипп,
Замерзшие до рези руки.
Чуть зацепил ее – и влип:
Три месяца бесцветной скуки,
Морозом вырезанный глиф,
Унылый взгляд бездомной суки.
Лишь Пушкин скачет вдоль реки,
Обув железом башмаки.

Вокруг все спит. И мыслю я,
Что человечество зимою
Произошло от барсучья –
Чуть дышащее и немое.
Пойду из сонного ручья
И я лицо себе омою –
Пусть дева, сладкая как мед,
Во сне мне пылко руку жмет.

Усни, усни, моя душа,
В тяжелых челюстях покоя.
Пурга, мерцая и шурша,
Сигналит стылою рукою
И прорастает, как лишай,
На теле дня – и все такое.
Сейчас не время, видит Бог,
Для всяких суетных тревог.

Сейчас не время, а зима –
Отсутствие любого тока.
Оцепеневшие дома
С пустыми впадинами окон
Молчат, когда ночная тьма
Глядится в них белесым оком.
И льдом прихваченная речь
Не понимает, как ей течь.

И я, один из тех ослов,
Что вечно ищет в мире блага,
Мечу на лист осколки слов –
Но снег белее, чем бумага,
И забирает весь улов.

Личинка, куколка, имаго,
На зимней ледяной доске,
Не весящий почти ни грана,
Что ты выводишь так упрямо
Мелком, крошащимся в руке?

Link | Leave a comment {2} |

* * *

Jan. 17th, 2019 | 06:36 pm

Рахиль и Мария сидят у костра.
– Мне грустно, сестра.
– Не печалься, сестра.
Вечерний покой наступает – и в нем
Спят камни, спят травы. И мы отдохнем.
Какая-то птица вздыхает во мгле,
Как путник, уставший качаться в седле,
Как ослик, которому так тяжело
Везти седока и вдобавок седло.
– А кто это плачет?
– Никто. Никого
Нет в мире ночном, окромя Самого.
Но Он, сочинитель дорожных тенет,
Ни ночью, ни днем ни о ком не всплакнет.
– А знаешь, сестра, как в пути нелегко,
Как киснет от страха в груди молоко,
Как щерится солнце над левым плечом
И плачет дитя – неизвестно о чем?
– Я знаю, поверь мне. Я знаю, сестра,
Как путь бесконечен – с утра до утра –
Как воздух верблюжьей тоской напоен
И воет волчонок во чреве твоем.
Вокруг Вифлеема тревожная тишь –
Здесь волка родишь и ягненка родишь;
И думаешь, ужас в душе затая:
Да полно, твои ли они сыновья?
– Как быть нам, сестра?
– Не волнуйся, сестра:
Ткань полночи крепче покровов шатра.
Никто не услышит гул наших сердец –
Ни детоубийцы, ни грозный отец.
И клык нас не тронет, не выследит глаз:
Мгновение ночи – как крепость для нас;
Прочны ее стены, незыблема твердь…
– Но что с нами завтра случится, ответь?
– Не знаю. И нынче не время гадать –
В ночи никому ничего не видать.
Мы скоро с тобой разойдемся, я вем:
Ты – из Вифлеема, а я – в Вифлеем.
Дорога змеится, длинна и пестра…
– Мне грустно, сестра.
– Не печалься, сестра.

Link | Leave a comment |

* * *

Jan. 11th, 2019 | 03:16 pm

Министерство работорговли расформировано:
что-то где-то сломалось ли, вышло из берегов ли;
и теперь оно пыльный футляр, разоренный кров оно –
закатившееся солнце отечественной работорговли.

Ветерок тщеты гуляет из комнаты в комнату,
наслаждается обретенной акустикой, свободой маневра.
Уши стен, как ноздри невольника, надорваны и проколоты –
лишены проводки, души, какого-то главного нерва –

будто жилы вытянули, стреножили, обездвижили.
Вот горазды у нас ломать, кнутовища совать в колеса!
Ну а сами-то? Вы ж ни гроша не стоите, вы же не
способны к производительному труду –
....................................вольноотпущенники, молокососы!

Вы ж кутята беззубые, визгливые, живущие в слепоте – кишка
тонковата для дела; развалить-то – много ума не надо!
И теперь у них, понимаешь ли, вшивый такой комитетишко –
пара комнат, семь рыл на двенадцать косых оклада –

комитетишко принудительного трудоустройства! Господи,
ни размаха, ни мощи – по шуточке все, по приколу.
Сами сопли, поди, мотают, языками чешут – а воз, поди,
тянет кто-то из наших, у кого за плечами и стаж, и школа.

А ведь было же, было: какие маячили цели!
Как анапест был тверд, хоть, признаемся, и отдавал
Неким либерализмом! С какой неизвестной доселе
Перспективой мы жили! Как твердо сжимали штурвал!

Соплякам не понять! Никакой дактилической рифмы,
Да и в женской – досадная мягкость, уступка, откат!
«Нам нигде нет преград!» – в сотый раз эту мысль повторив, мы
Раздвигали пространства времен и ветшающих карт.

На любом торжестве мы сидели как первые гости,
Триумфаторы жизни, незыблемой силы князья.
Черным деревом, желтым металлом и белою костью
Проступала на теле планеты держава моя –

Белый камень, и черные руды, и желтая глина,
Чернозем, беловодье, подоблачный град золотой…
Одиночество – закономерный удел исполина,
Завещание отчино, твердь под могучей пятой.

Рассекая волну, мы не знали вопроса «куда ж нам…?».
Кто же мог угадать, что всего через несколько зим
Мы развалим страну и, пресытясь угаром продажным,
В прежней храмине чудной устроим ночной магазин?

Ненавижу слякотный март, эту оттепель галочью,
полусудорожное мельтешенье, растленный дольник –
здесь чертог Вальгаллы обрушен в дыру влагалища,
здесь вне горних путей разбегаются тропки дольних,

здесь сидит надо всем, ковыряя в носу, как в проруби,
генетическое дерьмо разнося, как чуму, на районе,
угреватое племя – уксус, помойные голуби,
мелкий сброд, копошащийся в первичном бульоне!

Бездуховная тварь, сосуд порока и похоти,
сгусток праха, отвратительный йэху, бездарный гоблин,
созидающий в тлене, разрушающий легко и походя, –
кто ты есть вне высокого идеала работорговли?

Link | Leave a comment |

* * *

Dec. 28th, 2018 | 07:04 pm

В пустой голове ни гудка, ни словца,
Ни лепета. Белое поле лица
Спокойно, пустынно, целинно.
Как славно не знать ничего ни о ком.
Глаза зарастают белесым ледком.
Спускаются тени в долину

Вокруг переносицы. Славно не знать
Что тяглые люди, что подлая знать.
И мысли, слиняв на свободу,
Уже никому ничего не должны:
Чуть высунут краешек медной спины –
И прячутся в темную воду.

Друзья беспокоятся: что за дела?
Здесь все собрались у большого стола
Шумливо и многоголово,
Здесь водке недолго в стекле стекленеть,
Здесь ждет не дождется озябшая сельдь,
Укутана шубой лиловой.

Но так хорошо в тишине одному
Смотреть в беспросветную зимнюю тьму
И думать, что время, смиряя
Свой дребезг железный, свой колкий отсчет,
На время замрет и ровней потечет
К уже различимому краю.

Link | Leave a comment |

* * *

Dec. 27th, 2018 | 06:08 pm

Сперва научились вальсировать, после – ходить;
Сперва – рифмовать, а потом – говорить понемногу;
Блуждали под Богом сперва, а привычку кадить
Освоили после того, как отпали от Бога.

Рассыпались, словно песок, по пространству Земли –
Не племя, не каста, но души единого корня.
И где бы потом ни скитались, куда бы ни шли –
Хранили в себе ощущение общности горней.

И, знаешь, бывает, встречаешь лжеца, подлеца,
Сквозного мерзавца, лишенного слова, лица –
И гнев заливает, и злоба туманит сознанье;
Но видишь в походке его чуть заметный нюанс –
Намек на трехдольность, на схему «кивок-реверанс»,
Нелепость павлинью, смешную побежку фазанью –

И бешенство гаснет, и руку в кулак не собрать,
И медлишь с ударом, не то чтобы вдруг ожидая
Из выси небесной: где брат твой? (какой он мне брат? –
Людское подобье, мертвяк, оболочка пустая!) –

Но все же чего-то такого. И ветер чумной
Свистит издеваясь, и корчится время, дотоле
Спокойное. Плюнешь в сердцах и отчалишь домой,
Шаги рассыпая на три аккуратные доли.

Link | Leave a comment |

ВСЕ МЫ

Dec. 14th, 2018 | 12:23 am

Родители прислали моему другу музыканту пальто. Лучше бы они прислали денег – однако то ли у них самих денег не было, то ли они, как все любящие родители, предпочитали частное обобщенному и безликому. Поэтому они прислали пальто.

Мой друг музыкант и пальто посмотрели друг на друга и с первого же взгляда друг другу не понравились: у них были разные эстетические предпочтения и жизненный опыт. Пальто не скрывало своего презрения и висело на моем друге музыканте такими правильными, будто бы деревянными, геометрическими формами, что внутри них невозможно было жить. Однако подарок есть подарок, что-то с ним надо было делать – и мой друг музыкант каждый день забирался в пальто и отправлялся на улицу. Искусствовед Алексинский утверждал, что при этом мой друг музыкант более всего походит на крестьян Малевича. Тут Алексинский делал многозначительную паузу и добавлял:

– На крестьян Малевича, скопированных Сулажем.

Это чтобы вы яснее могли себе представить, как выглядел мой друг музыкант в этом пальто.

продолжение этой в высшей степени поучительной историиCollapse )

Link | Leave a comment {4} |

* * *

Nov. 23rd, 2018 | 11:29 am

У нас зима – послушай, повтори,
Закрой глаза – и ты увидишь три
Негромких слова в белой целине:
Одно повыше, два чуть подлиннее.
Над ними свищет вьюга, а над нею –
Лицо, не различимое вполне.

И пусть оно мерцает в вышине,
Приковывая взгляды прочих, мне
Вот эти трое, их двухстопный шаг,
Намного интересней – как под вьюгу
Они бредут, цепляясь друг за друга,
Шурша по снегу, в варежки дыша,

Сквозь горб сугроба, в наледи слюды.
В их торбах – новогодние плоды,
Верблюжий запах, колыбельный свет.
«У нас зима» – как шторы колыханье,
Как в темноте спокойное дыханье –
Спокойному дыханию в ответ.

Link | Leave a comment {4} |

* * *

Nov. 20th, 2018 | 05:55 pm

Ванная комната. Зеркало. В нем – розоватый овал лица.
Яков Семенович, мило мурлыча что-то невнятное, бреется,
Яков Семенович корчит специальные рожи, способствующие бритью,
И завершает невнятную музыкальную фразу отчетливым «only you…».
В зеркале видно, как у него за спиной медленно отворяется дверь –
В ванную комнату вплывает крадучись, как черный хищный зверь,
Смерть с огромной острой косой, чтобы, как и ведется на нашем веку,
Срезать Якову Семеновичу только что вымытую и чисто выбритую башку.
Смерть тихонько заносит косу, приноравливаясь то так, то сяк,
Выбирает удобный момент, верный угол и… коса, задев о дверной косяк, –
Вжжжихх! – отклоняется от намеченной траектории, слетает с нее
И, не задев Якова Семеновича, перерубает веревку, где сохнет белье.
Яков Семенович слышит запахи завтрака и выбегает из ванной прочь.
Смерть остается торчать одиноким столбом, черным как ночь, –
На капюшоне ее болтается розовый в белую клетку носок, а с косы
Важно свисают лазоревые, что твои берлинские небеса, трусы.

Кухня. Скворчит, затихая, омлет на тарелке. Бурчит «Маяк».
Сахар с веселым – плюх! – ныряет в кофе. С негромким – шмяк! –
Падает на пол кошка, спеша усесться в первом ряду,
Чтобы оттуда с укором глазеть на то, как хозяин уписывает еду.
Яков Семенович тянет свой кофе, прикрыв глаза, и, конечно, не видит, как
Сзади подкатывает Смерть, излучая хтонический мрак,
Целится – в воздухе вспыхивают и гаснут формулы, время почти не течет –
Определяет верный угол, прочерчивает траекторию, начинает обратный отсчет,
И на цифре «ноль» – тррррр! – внезапно звонит телефон –
Яков Семенович подскакивает и опрометью бросается из кухни вон.
Вжжжихх! – коса разбивает чашку,
...........................…...........отшвыривает ложку,
..................................................опрокидывает плошку,
........................................................................….пугает кошку –
.........................................................................................кошка орет
Страшным голосом, не помня себя от ужаса, бросается куда-то вверх и вперед,
Делает сальто и, растопырив когти, приземляется Смерти на капюшон.
Мимо, приплясывая и подпрыгивая, проносится Яков Семенович – он
Счастлив: ему назначена встреча! Входная дверь говорит сначала – хлоп! –
..............................................................................……………………………..после – щелк! –
Кошка на всех восемнадцати когтях съезжает по Смерти вниз – черный шелк
Распадается на тонкие полосы. Смерть нелепа. Ее когда-то жуткий наряд
Напоминает пропущенный через шредер «Черный квадрат».

Улица. Яков Семенович несется по тротуару с блаженной улыбкой на круглом лице.
В это время Смерть прилаживает к косе лазерный целеуказатель,
..........................................………………...........приклепывает оптический прицел,
Делает несколько пробных взмахов и, лелея страшную месть,
Мчится за Яковом Семеновичем со всех ног, или что там у Смерти есть.
Яков Семенович, не будучи в силах скрыть обуявший восторг,
Подлетает к ларьку и у красивой цветочницы покупает самый красивый цветок.
Смерть берет его в окуляр, подводит резкость и, продвигаясь к цели напрямик,
Делает решительный шаг на мостовую, где – бац! – попадает под грузовик.
Визг тормозов, отборный мат. Водитель, обнаружив себя в великой тоске,
Медленно покидает кабину, держа монтировку в могучей руке.
Смерть отряхивается. Водитель видит на бампере вмятину, гневно топорщит усы –
И прямо среди улицы завязывается жестокая дуэль: монтировка против косы.
Резкие выпады, свирепые выкрики, удары стали о сталь!
Зрители подначивают друг друга: «Ставь на черного!» – «Нет, на усатого ставь!» –
«Черный просто какой-то монстр!» – «Усатый не хуже! Ему бы кинжал, а не руль…»
Бой продолжается. Но тут подъезжает случайный полицейский патруль,
Разгоняет зевак и, не разбирая мотивов каждой из сражающихся сторон,
Валит водителя мордой, а Смерть – тем местом, где предполагается морда, в бетон.
Яков Семенович, ощущая одновременно сладостную тревогу и благодать,
В сквере находит условленную скамейку и принимается ждать.

Ждать приходится долго, так как если – и это известно повсюду и всем –
Дама назначает встречу на семь, то подразумевается, что это ты приходишь в семь –
Дама же может и припоздниться. Но чу! Нарастающий грохот, галдеж и гам –
Это, конечно же, добрый знак – так всегда бывает при появлении запаздывающих дам.
Лейла Ахмадмусоевна приближается, изящную бровь подводя на ходу.
Яков Семенович вытягивается, лик его озаряется, будто он услышал
.........................................................…………………………......…...архангелову дуду.
Но почему вокруг Лейлы Ахмадмусоевны этот гвалт, погром, содом:
С диким воплями разлетаются голуби, рушатся фонари, обрываются провода?
..................................................................……………………....................А дело в том,
Что по пятам за Лейлой Ахмадмусоевной следует Смерть Номер Два,
Дышащая едва, от какого-то дикого остервенения ни жива, ни мертва,
Силясь срезать прекрасную голову Лейлы Ахмадмусоевны с восхитительных плеч,
Бесперечь машет косой, да все головы опричь, будто хочет весь мир обречь
Верной и страшной погибели. И мир обреченно никнет, смертно дрожит –
Только лишь Лейла Ахмадмусоевна, ничего не видя, скорее летит, чем бежит,
К скверу, к заветной скамейке! И, смахивая непрошеную слезу, замечает, как
Яков Семенович, завидя ее, размахивает цветком и подпрыгивает как дурак.

Яков Семенович и Лейла Ахмадмусоевна падают в объятия друг другу. Стучат сердца.
Смерть Номер Раз выглядывает из кустов, подкрадывается и прицеливается.
В это время, срезая траву на сено, кусты на веники, дерева на дрова,
К ним прорубается осатаневшая буквально до крайней точки Смерть Номер Два.
И, наплевав на то, что любовь – бесценное чудо и, по сути, Господний дар,
Обе Смерти, приблизившись с противоположных сторон, наносят смертельный удар –
Хряк! – раздаются два вскрика, слышен хруст пробитых металлом голов…
Яков Семенович и Лейла Ахмадмусоевна замирают, не находя подобающих слов.
Смерти, пронзенные косами, застывают, как столбы огромных черных ворот:
Первая – что твой Челубей, Вторая – что твой Пересвет. А может быть – наоборот.
Пауза. Солнышко ласково светит с небес, негромко шумят деревца.
Смелый комарик тщится прокусить балахон у Смерти, но тот не прокусывается.

Ну, и финал. Направо, меж радостных лип, как в светлый дверной проем,
Яков Семенович и Лейла Ахмадмусоевна навстречу счастью идут вдвоем.
Влево, меж темных, угрюмых елок, как в жуткий и мрачный грот,
Смерти скользят. Но гляди: одна другую осторожно за ручку берет,
Обе робко вздыхают, как будто предчувствуя некий особый момент,
И исчезают за поворотом дорожки.
................................................…..The end.

Link | Leave a comment {4} |