?

Log in

No account? Create an account

* * *

Mar. 22nd, 2019 | 05:59 pm

В нашем реальном мире – в мире свинцовой действительности, свинского гвалта
и такого широкого жеста, что пол под ногами трещит и проламываются переборки,
Истерики-пессимисты, выпучив глаза и рты искривив, хватают встречного за рукав,
трясутся от ужаса и шепчут буквально до вопля: мы все со дня на день умрем!
Идиоты-оптимисты гогочут: прорвемся! – гогочут, – все путем! – гогочут, – вперед! – гогочут;
Подлые реалисты продают всех и вся по три раза на дню: такова реальность, – говорят, –
обстоятельства складываются так, – говорят, – надо быть реалистом;
Прочие просто зырят свой ящик, жрут шашлыки по праздникам, мимо проходят –
ну, в крайнем случае локтем заденут слегка проходя.
И только лишь я – руки в карманах, весь в белом, стою в стороне, красивый такой.

В мире моем – в отчаянном, радостном, переменчивом и неизменном мире моем
Пессимисты подкатывают, виновато улыбаются: да что там! – успокаивают, – все помрем –
И, не привлекая внимания, порою даже из-под полы, нацеживают стаканчик винца,
Потому что каждый имеет право на маленькую радость в преддверии гибельного конца;
Оптимисты ободряюще похлопывают по плечу: не куксись! бывало и хуже, брат –
Все образуется, так что всякую жуть да муть в голову лучше не брать!
Прочие просто зырят свой ящик, жрут шашлыки по праздникам, если нет дождя,
И, таки да, мимо проходят – ну, в крайнем случае локтем заденут слегка проходя.
Реалисты подсаживаются: слушай, есть способ все устаканить, собрать этот твой раскардаш –
Делаем то-то и то-то. И вот еще что – возьми. Бери! Когда сможешь – отдашь.
Я беру. Я жму их надежные, теплые руки, спокойные, как вода в вечернем затоне,
И снова прячу под рубище, ближе к сердцу, не привычные к ветру и добру ладони.

Link | Leave a comment |

* * *

Mar. 14th, 2019 | 07:13 pm

Ахилла догоняет черепаха,
И Себастьян, изъяв стрелу из паха,
Идет к царю, предчувствием томим.
В капусте царь находит аистенка,
Баюкает его в руках и тонко
Выводит колыбельную над ним.

Подходит Себастьян, лишенный пыла
Божественного:
       – Что, так можно было?
Но император дергает плечом:
Мол, тише, он уснул – и аистенок,
Как будто слыша их, вздохнет спросонок –
Ребенок спит, ребенок ни при чем.

Плывет гроза от Капуи до Кстово,
За строем пиний как-то беспонтово,
И Ахиллес глядит во все глаза,
Как черепаха, добежав до брега,
«О, таласса!» смеется и с разбега
Взмывает в грозовые небеса.

Link | Leave a comment {7} |

* * *

Mar. 6th, 2019 | 02:02 pm

Огромный и светлый – ни с чем не сравнить,
Широкий, как старый экран,
Зеркальная пыль, золотая финифть
На кобальте утренних рам –
Вот мартовский день. По наклонной прямой
Его поднимает над зимней страной
Безжалостный солнечный кран.

Соседка – к рассаде, сосед – за бутыль,
Соседские дети – за визг,
Пока этот свет не прокис, не простыл,
Распавшись на тысячи брызг.
А я никуда в этот день не пойду:
Я плаваю в нем, будто муха в меду,
Залипший, расслабленный вдрызг –

Бессилие, лень, истощенье ума,
Зудящий в затылке звонец…
Но вот – серебро, алюминий, сурьма,
Хром, никель, железо, свинец –
День гаснет, сливается за горизонт,
Съезжает в Стамбул, уплывает в Трабзон.
И думаешь: «Ну, наконец!»

И, твердую почву нащупав пятой,
Глядишь с облегченьем вослед
Ушедшему дню: его край золотой
Тускнеет – и вот его нет.
И думаешь: «Боже, как благостна тень…

А все же какой был единственный день!
Какой ослепительный свет!»

Link | Leave a comment |

* * *

Feb. 13th, 2019 | 02:54 pm

Вот этот снег, чья поступь так легка,
Чей смысл в полете – мягком, бестелесном,
Истратившийся, падший, бесполезный,
Нам пригодится для снеговика:

Скатаем три увесистых комка,
И водрузим их друг на друга ловко,
И в верхний ком прекрасную морковку
Воткнем, и два пречерных уголька,

Как два теплом пропитанных зрачка,
Вонзим в лицо его, потом наденем
Ему ведро на ледяное темя,
Чтоб вышел снеговик наверняка,

Теперь пускай он что-нибудь в руках
Сжимает – не метлу, так лапу ели,
И с нею противостоит метели,
Как знаменосец павшего полка.

И мы его отпустим на свободу –
Пусть он бредет сквозь зиму, сквозь погоду
К финальной луже чистого стекла,
Когда в ряду естественных материй
Смерть кажется незначимой потерей
На фоне долгожданного тепла.

Link | Leave a comment {2} |

* * *

Feb. 5th, 2019 | 05:54 pm

Сегодня утром выглянул в окно –
а там такое солнце, столько лета,
что, кажется, в руках не удержать!
Июнь. И под окном стоят все наши:
– Пойдем гулять! – кричат.
            – Пойдем в поход!
– Давай пойдем послушаем поэтов,
а после завернем в один шалман!
И ты:
  – Ага!
     И маме:
         – Я на часик!
(хотя понятно, что часа на три,
а то и на три дня). И ноги в руки –
точней, в ботинки, и – прыжком за дверь,
и – опрометью вниз – через ступеньку,
на весь подъезд стуча и грохоча.
Соседка снизу:
       – Осторожней, мамонт!
Распахиваешь дверь – а там зима,
и двор не тот, и пусто как на небе.
Один лишь лыжник, трюхающий в парк,
посмотрит на тебя патрициански:
мол, я спортсмен, а значит не умру,
а ты умрешь, поскольку ты не лыжник,
а я, вот, – нет, поскольку я спортсмен!
И, знаешь, так становится паскудно:
и наших нет, и этот Дели прав…
Глядишь на поседевшие деревья,
на поседевший двор, на дом седой
и думаешь: «Куда теперь? Вернуться –
Не возвращаться вовсе?» Подскрипит
восточный человек с лимонной грудью
и скажет:
    – Возвращайся! Снег башка –
и будешь мертвый!
         И потом, как только
замкнется за тобой, разгладит лик
и, глядя в зал, шепнет:
          – Не торопитесь.

Link | Leave a comment |

* * *

Jan. 25th, 2019 | 08:11 pm

Зима – ангина, свинка, грипп,
Замерзшие до рези руки.
Чуть зацепил ее – и влип:
Три месяца бесцветной скуки,
Морозом вырезанный глиф,
Унылый взгляд бездомной суки.
Лишь Пушкин скачет вдоль реки,
Обув железом башмаки.

Вокруг все спит. И мыслю я,
Что человечество зимою
Произошло от барсучья –
Чуть дышащее и немое.
Пойду из сонного ручья
И я лицо себе омою –
Пусть дева, сладкая как мед,
Во сне мне пылко руку жмет.

Усни, усни, моя душа,
В тяжелых челюстях покоя.
Пурга, мерцая и шурша,
Сигналит стылою рукою
И прорастает, как лишай,
На теле дня – и все такое.
Сейчас не время, видит Бог,
Для всяких суетных тревог.

Сейчас не время, а зима –
Отсутствие любого тока.
Оцепеневшие дома
С пустыми впадинами окон
Молчат, когда ночная тьма
Глядится в них белесым оком.
И льдом прихваченная речь
Не понимает, как ей течь.

И я, один из тех ослов,
Что вечно ищет в мире блага,
Мечу на лист осколки слов –
Но снег белее, чем бумага,
И забирает весь улов.

Личинка, куколка, имаго,
На зимней ледяной доске,
Не весящий почти ни грана,
Что ты выводишь так упрямо
Мелком, крошащимся в руке?

Link | Leave a comment {2} |

* * *

Jan. 17th, 2019 | 06:36 pm

Рахиль и Мария сидят у костра.
– Мне грустно, сестра.
– Не печалься, сестра.
Вечерний покой наступает – и в нем
Спят камни, спят травы. И мы отдохнем.
Какая-то птица вздыхает во мгле,
Как путник, уставший качаться в седле,
Как ослик, которому так тяжело
Везти седока и вдобавок седло.
– А кто это плачет?
– Никто. Никого
Нет в мире ночном, окромя Самого.
Но Он, сочинитель дорожных тенет,
Ни ночью, ни днем ни о ком не всплакнет.
– А знаешь, сестра, как в пути нелегко,
Как киснет от страха в груди молоко,
Как щерится солнце над левым плечом
И плачет дитя – неизвестно о чем?
– Я знаю, поверь мне. Я знаю, сестра,
Как путь бесконечен – с утра до утра –
Как воздух верблюжьей тоской напоен
И воет волчонок во чреве твоем.
Вокруг Вифлеема тревожная тишь –
Здесь волка родишь и ягненка родишь;
И думаешь, ужас в душе затая:
Да полно, твои ли они сыновья?
– Как быть нам, сестра?
– Не волнуйся, сестра:
Ткань полночи крепче покровов шатра.
Никто не услышит гул наших сердец –
Ни детоубийцы, ни грозный отец.
И клык нас не тронет, не выследит глаз:
Мгновение ночи – как крепость для нас;
Прочны ее стены, незыблема твердь…
– Но что с нами завтра случится, ответь?
– Не знаю. И нынче не время гадать –
В ночи никому ничего не видать.
Мы скоро с тобой разойдемся, я вем:
Ты – из Вифлеема, а я – в Вифлеем.
Дорога змеится, длинна и пестра…
– Мне грустно, сестра.
– Не печалься, сестра.

Link | Leave a comment |

* * *

Jan. 11th, 2019 | 03:16 pm

Министерство работорговли расформировано:
что-то где-то сломалось ли, вышло из берегов ли;
и теперь оно пыльный футляр, разоренный кров оно –
закатившееся солнце отечественной работорговли.

Ветерок тщеты гуляет из комнаты в комнату,
наслаждается обретенной акустикой, свободой маневра.
Уши стен, как ноздри невольника, надорваны и проколоты –
лишены проводки, души, какого-то главного нерва –

будто жилы вытянули, стреножили, обездвижили.
Вот горазды у нас ломать, кнутовища совать в колеса!
Ну а сами-то? Вы ж ни гроша не стоите, вы же не
способны к производительному труду –
....................................вольноотпущенники, молокососы!

Вы ж кутята беззубые, визгливые, живущие в слепоте – кишка
тонковата для дела; развалить-то – много ума не надо!
И теперь у них, понимаешь ли, вшивый такой комитетишко –
пара комнат, семь рыл на двенадцать косых оклада –

комитетишко принудительного трудоустройства! Господи,
ни размаха, ни мощи – по шуточке все, по приколу.
Сами сопли, поди, мотают, языками чешут – а воз, поди,
тянет кто-то из наших, у кого за плечами и стаж, и школа.

А ведь было же, было: какие маячили цели!
Как анапест был тверд, хоть, признаемся, и отдавал
Неким либерализмом! С какой неизвестной доселе
Перспективой мы жили! Как твердо сжимали штурвал!

Соплякам не понять! Никакой дактилической рифмы,
Да и в женской – досадная мягкость, уступка, откат!
«Нам нигде нет преград!» – в сотый раз эту мысль повторив, мы
Раздвигали пространства времен и ветшающих карт.

На любом торжестве мы сидели как первые гости,
Триумфаторы жизни, незыблемой силы князья.
Черным деревом, желтым металлом и белою костью
Проступала на теле планеты держава моя –

Белый камень, и черные руды, и желтая глина,
Чернозем, беловодье, подоблачный град золотой…
Одиночество – закономерный удел исполина,
Завещание отчино, твердь под могучей пятой.

Рассекая волну, мы не знали вопроса «куда ж нам…?».
Кто же мог угадать, что всего через несколько зим
Мы развалим страну и, пресытясь угаром продажным,
В прежней храмине чудной устроим ночной магазин?

Ненавижу слякотный март, эту оттепель галочью,
полусудорожное мельтешенье, растленный дольник –
здесь чертог Вальгаллы обрушен в дыру влагалища,
здесь вне горних путей разбегаются тропки дольних,

здесь сидит надо всем, ковыряя в носу, как в проруби,
генетическое дерьмо разнося, как чуму, на районе,
угреватое племя – уксус, помойные голуби,
мелкий сброд, копошащийся в первичном бульоне!

Бездуховная тварь, сосуд порока и похоти,
сгусток праха, отвратительный йэху, бездарный гоблин,
созидающий в тлене, разрушающий легко и походя, –
кто ты есть вне высокого идеала работорговли?

Link | Leave a comment |

* * *

Dec. 28th, 2018 | 07:04 pm

В пустой голове ни гудка, ни словца,
Ни лепета. Белое поле лица
Спокойно, пустынно, целинно.
Как славно не знать ничего ни о ком.
Глаза зарастают белесым ледком.
Спускаются тени в долину

Вокруг переносицы. Славно не знать
Что тяглые люди, что подлая знать.
И мысли, слиняв на свободу,
Уже никому ничего не должны:
Чуть высунут краешек медной спины –
И прячутся в темную воду.

Друзья беспокоятся: что за дела?
Здесь все собрались у большого стола
Шумливо и многоголово,
Здесь водке недолго в стекле стекленеть,
Здесь ждет не дождется озябшая сельдь,
Укутана шубой лиловой.

Но так хорошо в тишине одному
Смотреть в беспросветную зимнюю тьму
И думать, что время, смиряя
Свой дребезг железный, свой колкий отсчет,
На время замрет и ровней потечет
К уже различимому краю.

Link | Leave a comment |

* * *

Dec. 27th, 2018 | 06:08 pm

Сперва научились вальсировать, после – ходить;
Сперва – рифмовать, а потом – говорить понемногу;
Блуждали под Богом сперва, а привычку кадить
Освоили после того, как отпали от Бога.

Рассыпались, словно песок, по пространству Земли –
Не племя, не каста, но души единого корня.
И где бы потом ни скитались, куда бы ни шли –
Хранили в себе ощущение общности горней.

И, знаешь, бывает, встречаешь лжеца, подлеца,
Сквозного мерзавца, лишенного слова, лица –
И гнев заливает, и злоба туманит сознанье;
Но видишь в походке его чуть заметный нюанс –
Намек на трехдольность, на схему «кивок-реверанс»,
Нелепость павлинью, смешную побежку фазанью –

И бешенство гаснет, и руку в кулак не собрать,
И медлишь с ударом, не то чтобы вдруг ожидая
Из выси небесной: где брат твой? (какой он мне брат? –
Людское подобье, мертвяк, оболочка пустая!) –

Но все же чего-то такого. И ветер чумной
Свистит издеваясь, и корчится время, дотоле
Спокойное. Плюнешь в сердцах и отчалишь домой,
Шаги рассыпая на три аккуратные доли.

Link | Leave a comment |