dmitry kolomensky (kolomensky) wrote,
dmitry kolomensky
kolomensky

Categories:
Я считаю, что со школой мне повезло – во всяком случае, по меркам нашего маленького городка, точно повезло. Учителя были плохие и нормальные, нормальных в процентном соотношении оказалось больше, чем плохих. И было три отличных учителя, которые во многом определили мою жизнь: Клара Анатольевна – учитель литературы в старших классах (это она, узнав, что я после школу намылился поступать на географический факультет, говорила: «Дима, но ведь вам надо поступать на филфак!» Я смотрел на нее, как идиот, поскольку думал, что филфак – это философский факультет. Понадобилось провалить экзамены на геофак, отучиться в ПТУ и на два года уйти в армию, чтобы незадолго до дембеля отчетливо понять, что, разумеется, надо поступать на филфак), Яков Маркович – учитель алгебры и геометрии в тех же старших классах (с успевающими играл на уроках в шахматы, а со мною поступил почти как профессор Яков Карцов с Пушкиным – то есть все про меня понял и оставил в покое) и Галина Евгеньевна – учитель начальных классов.

Когда нас собрали в школьном дворе – всю эту толпу с классическими гладиолусами в руках – и вдали замаячила шеренга из пяти учительниц, набиравших первые классы, я, обнаружив среди старух, с которых можно было рисовать сказочных ведьм, молодую куколку, решил, что она-то и будет нашей учительницей. Можете представить, как внутри все упало, когда к нам подошла жуткая старуха и объявила, что зовут ее Галина Евгеньевна и что быть нам теперь вместе три года. Какое же счастье, что мы не достались той молодой дуре! У нее был худший класс во всей параллели, и ни одного приличного ученика из-под нее не вышло. Старуха на момент нашего с ней знакомства была на год младше, чем я сейчас – а ведь я, как говорит мой друг Саша Бутягин, дожил до это возраста совершенно молодым человеком!

Мы с Галиной Евгеньевной сблизились буквально на третий день знакомства. Во время физкультурной паузы «мы писали, мы писали – наши пальчики устали» она вдруг заметила, что стоящий возле третьей парты маленький негодяй складывает ладошки не в кулачки, как все нормальные дети, а в фиги, направленные прямо в лицо учительнице. Тут Галина Евгеньевна возмущенно призвала все приличные пальчики сидеть тихо и писать, невзирая на усталость, и сидеть тихо, крепко взяла меня за руку и повела через полшколы к завучу. Завуча на месте не оказалось (либо Галина Евгеньевна сделала вид, что его там не оказалось, ибо я трепетал и, кажется, был исполнен раскаяния), и мы тем же путем зашагали обратно в класс. Не доходя до двери, Галина Евгеньевна остановилась, развернула меня лицом к себе и спросила:

– Если ты уже сейчас такой, то кем же ты станешь, когда вырастешь?

– Учителем, – к этому моменту я понял, что действительно хочу стать учителем.

– Да? – удивилась Галина Евгеньевна. – Ну ладно…

И мы пошли в класс.

Галина Евгеньевна, вы знаете, что я не соврал вам: я действительно стал учителем. Только во втором классе я временно изменил этим своим намерениям и решил пойти в воспитатели детского сада – но в этом был виноват кинофильм «Усатый нянь».

Если отпроситься во время урока в туалет, то приходится идти по коридору мимо всех классов параллели – наш кабинет был в дальнем углу. Я различал этот путь по доносившимся из-за дверей голосам – сплошному крику, как мне тогда казалось: вот кричит Руфина Ивановна (1-2 класс), вот скрежещет ржавым железом Галина Алексеевна (1-3 класс), вот блеет за недостатком сил Галина Ивановна (1-4 класс), у самого туалета слышны вопли Веры Ивановны (2-5 класс) – она помладше, но школа у нее та же, что и у старших товарищей. На обратном пути, если двигаться не вдоль дверей, а вдоль окон, слышно как в торцовом кабинете голосит Татьяна Вячеславовна (1-5 класс) – та самая молодуха, к которой я, по счастию, не попал. Сейчас я думаю, что это они не лаяли, это они так разговаривали. Впрочем, и лаяли тоже. Галина Евгеньевна умела кричать, но почти каждый раз после взрыва, произведя эффект, называла нас крокоидолами и уже спокойно излагала суть претензии – действовало безотказно: мы понимали, что на этот раз прощены, но, в общем, были неправы, и в следующий раз лучше не навлекать на себя учительский гнев.

Вообще, чувство юмора у нее было отменное. Чувство естественной человеческой порядочности – тоже. Например, у нас в классе не было ябедников и ябед в виде доносов: если ты чем-то недоволен, то надо было поднять руку, встать и открыто при всех пожаловаться на несправедливую судьбу и гада-одноклассника. Первые же попытки доносов были пресечены сакраментальным «доносчику – первый кнут». Когда Галина Евгеньевна заметила, что некоторые с излишним вниманием относятся к моему еврейству, была прочитана лекция о том, как немецко-фашистские захватчики пытались поссорить порабощенные народы и натравливали одни на другие, а у нас в Советском Союзе, слава богу, интернационализм и все народы дружат. Лично я в лекции нигде не упоминался, однако после нее в классе воцарилось некоторое подобие интернационализма, во много раз превосходившее, как я потом понял, уровень интернационализма, реально существовавшего в Советском Союзе.

На заре перестройки в школу был назначен новый директор – бывший инструктор горкома, знакомый нам всем по тому, что на демонстрациях с начальственной трибуны левитановским голосом провозглашал: «Вот проходит колонна учащихся средней общеобразовательной школы номер три, борющейся за присвоение имени сто двадцатой Гатчинской краснознаменной мотострелковой дивизии! Учащиеся встретили годовщину Октября успешной успеваемостью и повышенным употреблением наркотиков, в то время как алкоголизм среди старшеклассников явно идет на спад…». Через пару лет директор решил устроить выборы себя на пост директора, и наша Галина Евгеньевна – совершенно советский человек, не диссидент, не бузотер какой-нибудь – встала и сказала: «Евгений Эдуардович, если у нас выборы, то кто же еще претендует на пост директора? Из кого выбираем?». Перестройка в нашем маленьком городке шагнула не так далеко, как по всей стране, поэтому Евгений Эдуардович быстренько уволил Галину Евгеньевну и единогласно переизбрался на пост директора. А Галина Евгеньевна работала потом в других школах нашего городка. К слову, имя, за присвоение которого мы всей школой боролись, было таки нам присвоено – и официальное название школы существенно сократилось.

Пока мы учились у Галины Евгеньевны, к нам постоянно приходили под видом вожатых ученики из ее прошлого выпуска. И даже адский хулиган Витька Куликов. Впоследствии мы и сами ходили в ее новый класс. А после школы – к Галине Евгеньевне домой. Как-то, служа в армии, я отправился в самоволку из-под Москвы в Гатчину, к отцу на день рождения. Против патрулей у меня было отличное средство: надев «гражданку», я искренне и в полной мере переставал ощущать себя военнослужащим и не обращал внимания ни на какие патрули. Снующие по Ленинградскому вокзалу патрульные офицеры, видя очкарика, уткнувшегося в толстенный том Тынянова, и подумать не могли, что это может быть солдат, потому что советский солдат книжек не читает. Советский патрульный офицер, впрочем, тоже. Добравшись до Гатчины теплым июньским деньком, я заскочил к Галине Евгеньевне и просидел у нее часа два: узнал, что кто-то из наших к ней заходит, и даже Витька Куликов после небольшой отсидки заглядывал. Отсюда, то ли с высоты, то ли из глубины прожитых лет, все это напоминает идиллию – благодарные ученики, поющие хвалу первому учителю и верно хранящие память о нем. Но идиллии не было, а было то, о чем впоследствии говорила наша литераторша Клара Анатольевна, как выяснилось, сидевшая с Галиной Евгеньевной в школе за одной партой (все-таки наш городок очень невелик): «У Галки выходили очень правильные классы – не золотые, не сногсшибательные, а правильные. И с ними потом было проще работать».

Вчера Галина Евгеньевна умерла, немного не дожив до восьмидесятисемилетия, и я пишу эту заметку для того, чтобы сделать внутри себя отсечку, зарубку на память. Я, и правда, многим ей обязан – например, тем, что школа не была для меня мукой: в ней бывало скучно, бывало весело, бывало никак, однако это не были непоправимо отравленные десять лет. А еще благодаря ей я не пополнил ряды потенциальных космонавтов, вынужденных в средней школе, отринув пошлый скафандр с надписью «СССР», переодеваться на ходу в какие-то иные профессиональные одежды: я с самого начала хотел стать учителем, стал им, отработал восемь лет в школе, и даже сейчас, когда, к счастью, к школе давно уже не имею отношения, своеобразный педагогический задор не покинул меня.

В сети не оказалось приличной фотографии Галины Евгеньевны – выпал какой-то перефотошопленный, будто из морга, снимок, который вешать противно. Поэтому пусть будет мой давний стишок. Тогда, осенью 80-го, в нашем лесу неожиданно вылез безвременник – в таких количествах, что стал заметен. Ни до, ни после я такого не видел. И Галина Евгеньевна повела нас смотреть это чудо.

* * *

      Но ни с чем не сравним безвременник,
      безвременник, безвременник,
      Но ни с чем не сравним безвременник,
      безвременник осенний.
              Энн Стивенсон


Влажный октябрьский полдень, тающая шагрень его.
Лес обесцвечен, всюду мелкая дрожь тщеты.
«Это безвременник, – учит нас Галина Евгеньевна. –
Самые поздние, – учит, – в наших краях цветы.

Вы полюбуйтесь только: мертвенны и сиреневы,
Жизни лишенные капли вытекли из-под ног!
Это безвременник, дети. Дети, это безвременье».
Голос ее твердеет, ровен и одинок.

«Все, что уже отжило, все, что под смертью чистится,
В черную землю канет, паром умчится вон.
С чем мы сравним безвременник?» – спрашивает учительница.
Ей отвечает молчанье – страшный, давящий звон.

Что ж вы, Галина Евгеньна, главного не сказали-то?
Истина так печальна, истина так проста:
Чтобы осилить время, в тело должно быть залито
Смертоносное зелье – от ушей до хвоста.

Чтобы осилить время, чтобы прорвать его кожицу,
Нужно забить на листья, нужно забыть про тепло,
Нужно дождаться, чтобы лето пошло кукожиться,
Сдохло, зачахло, засохло, в гроб золотой легло.

Мне говорят: ни кровинки в лике твоем расколотом,
Пальцы твои белеют костяною резьбой.
Мне говорят: послушай, по городам и комнатам
Острый аптечный запах следует за тобой.

Что тут можно ответить? Пожимаю плечами я:
Видно, уж так сложилось; видно, таким я рос.
Как мне избыть из сердца отзвук того молчания –
Неугасимое эхо, неразрешимый вопрос?

Вглядываюсь в растения – от корешков до семени,
Перебираю по буквам – «хвощ», «повилика», «сныть»…
Ах, Галина Евгеньна, с чем же сравнить безвременник?
Вы-то ведь знали! С чем же? – «Не с чем его сравнить».

Крокоидолы помнят.
Tags: реакции на
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment