dmitry kolomensky (kolomensky) wrote,
dmitry kolomensky
kolomensky

Мой Коктебель

Все пишут о Волошинском фестивале, выкладывают фотографии, передают друг другу приветы, делятся общими воспоминаниями и провоцируют повышенное слюноотделение у тех, кто до Коктебеля не доехал. Я не умею выкладывать фотографий – до сих пор не научился. Но свою словесную лепту внесу.

Вообще, в Коктебеле было хорошо. Во-первых, в Коктебеле хорошо по определению – для этого даже поэтов, драматургов и прозаиков не нужно. И эссеистов. Да, эссеистов не нужно особенно! Во-вторых, я познакомился с некоторыми крайне милыми людьми, что всегда приятно. В-третьих, я познакомился со стихами некоторых интересных поэтов, что приятно в особенности. Области милых людей и интересных поэтов пересекались далеко не абсолютно, так что можно было отдыхать душой то в одной из них, то в другой – в зависимости от сиюминутных потребностей. В-четвертых, я чувствовал себя при деле, а с некоторых пор это состояние мне нравится. Орг.команда в лице Лены Усачевой и Иры Легоньковой была замечательна, и это радовало неимоверно.

И, в дополнение ко всему сказанному, я много чего о себе узнал. И началось это буквально с самого первого дня.


В самый первый день шел я по направлению к дому-музею Волошина и по своей излюбленной привычке никого не трогал. На пути, немного покачиваясь под слабым приморским ветерком, стоял человек по имени Эдик. То, что он Эдик, я узнал день спустя; а то, что он, в сущности, милый и интеллигентный человек, – еще днем позже. В настоящий же момент будущий Эдик был пьян в жопу и большую часть сил тратил на то, чтобы сохранять вертикальность в условиях неустойчивой коктебельской погоды. Думаю, это меня и спасло. Покрепче ухватившись правой рукой за воздух, левой рукой Эдик произвел останавливающий жест.

– Стой, – сказал Эдик. И я остановился.

– Ты Кибиров, – продолжил Эдик и, пока я лазил за словом в карман, завершил фразу, – и я буду бить тебе морду.

Тут я понял, что моего слова, в общем, не требуется, и пошел дальше. Эдик не сделал ни малейшей попытки помешать мне, поскольку бриз немного усилился, и для сохранения вертикальности Эдику срочно потребовалась вторая рука. Так я узнал о том, что я – Кибиров.


Через час я шел в обратном направлении и вез чемодан Кенжеева. Сам классик шагал рядом, поминутно сообщая о том, что ему страшно неловко, что, вот, я везу его чемодан. «Это входит в сервис», – ответствовал я. Эдика к тому времени уже сдуло, однако ровно в том самом месте, где он прежде колыхался, Кенжеев решительно остановился.

– Вы знаете, – несколько интригующе произнес Бахыт Шукуруллаевич, – что вы похожи на молодого Кибирова?

«Ага», – подумал я и стал ждать естественного продолжения про битье морды, на которое, видимо, и намекала интригующая интонация классика. Однако продолжения покамест не последовало.

– Знаю, – говорю после должной паузы. – Вы то же самое сказали лет шесть назад.

– Да? – несколько удивился Кенжеев. – А где?

– В Питере, на посиделках у Людмилы Владимировны Зубовой. Вы еще говорили, что мои стихи похожи на стихи молодого Гандлевского.

– Но, согласитесь, это уже кое-что, – сказал классик и решительно угостил меня виски. Так мое знание о том, что я Кибиров, дополнилось некоторым ощущением, что где-то я все-таки Гандлевский.


Однако еще через полчаса всякая ясность покинула данный вопрос, а заодно и меня. В холле гостиницы «Творча Хвыля» ко мне подошла девушка.

– Привет, – сказала девушка.

– Привет, – ответил я.

– Не узнаешь? – продолжила девушка. Я не узнавал, но признаться в этом не решился – стоял и вглядывался в совершенно незнакомое лицо, пытаясь все-таки вспомнить, как и когда уже с ним встречался. Видимо, все это я делал недостаточно скрытно, и девушка пришла мне на помощь.

– Ну, ты же был здесь в прошлом году, – радостно напомнила она.

– Не был.

– Значит в позапрошлом! – наседала девушка.

– В позапрошлом, кажется, был, – сдался я и тут же вспомнил, что был в позапозапрошлом.

– Вот видишь! – расцвела девушка. – Ведь ты же Дмитрий!

– Ага, – согласился я.

– Мурзин! – уже совсем сияя, завершила девушка.

Так я познакомился с Анной Матасовой. Но моя собственная идентичность навсегда покинула меня – ведь, как ни крути, а Мурзин совершенно не похож на Кибирова. С этого момента мне оставалось лишь собирать отрывочные сведения, касающиеся того, кем я являюсь и кем не являюсь.


Продолжение воспоследовало через два дня. В «Творче Хвыле» был охранник – не совсем обычный охранник. Он рассказал мне о двадцати восьми видах туи, например, и весьма велеречиво поведал какие-то местные легенды. Он бывал на мероприятиях фестиваля и старательно вслушивался в стихи. В общем, если бы не камуфляж – так и совсем на человека был бы похож.

Так вот, стоим мы с поэтом из Узбекистана Женей Абдуллаевым возле КПП – ну, то есть охранной будочки – и беседуем о чем-то свежем и насущном. Выходит к нам охранник:

– Я вчера вечером слышал, как ваши там про хохлов кричали.

Мы скорбно потупливаем взоры, т.к. наши спьяну действительно кричали.

– А вот если я буду вас называть рязанскими мордами? – ерепенится охранник, и мы сочувственно киваем: мол, да, нехорошо получилось.

– Поймите, – охранник повышает голос, и в нем слышатся пророческие интонации, – дело же не в том, кто какой национальности…

И тут мы с Абдуллаевым начинаем истово кивать и даже полушепотом приговаривать: «Да, да…»

– Дело в том, что все мы – славяне! – завершает охранник.

И мы с Абдуллаевым по инерции киваем в последний раз. Так я выяснил, что являюсь славянином – то есть все меньше и меньше становлюсь похож на Кибирова, зато все больше и больше – на Мурзина.


Но окончательный удар был нанесен в последний вечер. Сидим вчетвером в холле второго этажа и опять-таки беседуем о важном и трепетном. С третьего этажа спускается поэтесса.

– У вас есть зажигалка? – поэтесса с мольбой простирает к нам руки.

– Нет, – отвечаем мы нестройным хором, поскольку ни у одного из четверых зажигалки действительно нет.

– Вы что, не поэты? – удивленно восклицает поэтесса, машет на нас обеими руками и исчезает на третьем этаже.


Так я узнал о себе главное.
Тут-то научно-творческий симпозиум «Волошинский сентябрь» и закончился.
Tags: уленшпигель
Subscribe

  • ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ИСТОРИЙ ПРО ОДНОГО МУДРЕЦА

    I. Один мудрец сказал: «Для того, чтоб разжечь костер, недостаточно вынуть спички...». Эта мысль ему понравилось, поэтому он подумал-подумал и…

  • МАША И ОРДЕН ФЕНИКСА

    Маша берет в руки книгу. Маша ( удивленно). Странно… Я пять лет назад читала такую же, и она была раза в полтора толще. Все вокруг замирает и…

  • ПРОПИСКА И ШМЕЛЬ

    Когда-то я любил форсить тем, что я пэтэушник. Ко мне подходили и говорили: – Дима, вот вы весь такой в очках и кудри черные до плеч. Вы какой ВУЗ…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 81 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ИСТОРИЙ ПРО ОДНОГО МУДРЕЦА

    I. Один мудрец сказал: «Для того, чтоб разжечь костер, недостаточно вынуть спички...». Эта мысль ему понравилось, поэтому он подумал-подумал и…

  • МАША И ОРДЕН ФЕНИКСА

    Маша берет в руки книгу. Маша ( удивленно). Странно… Я пять лет назад читала такую же, и она была раза в полтора толще. Все вокруг замирает и…

  • ПРОПИСКА И ШМЕЛЬ

    Когда-то я любил форсить тем, что я пэтэушник. Ко мне подходили и говорили: – Дима, вот вы весь такой в очках и кудри черные до плеч. Вы какой ВУЗ…