Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

пересвет

* * *

Что-то Бог молчит – ни слова, ни полслова, ни кивка –
То ли просто отвернулся, то ли нет его в природе –
И такая наступает среднерусская тоска,
И такая прорастает лебеда на огороде.

Сам себе сидишь противен; скушен, тошен сам себе –
Даже выговор московский проступает мелкой сыпью.
Серый ангел равнодушья в заводской гудит трубе:
– Эй, пейсатель, выпей йаду!
           – Поднесешь – пожалуй, выпью.

Светит солнышко тупое, свищут птички за окном,
Чувство трепетное дремлет, чувство подлое крепчает,
Власть взыскует процветанья – значит близится облом.
– Где же йад, мой добрый ангел?
               – Нету йаду, – отвечает.

Но проклятая привычка душу высосала мне:
Мышца словоизвлеченья сокращается, помимо
Воли, смысла, боли, Бога – независима вполне,
Не сказать, к чему влекома, непонятно чем томима.

Бог молчит. В башке стрекочет. Ангел вылетел в трубу:
То ли сдулся, то ли выдул сам себя – но был да вышел.
Тащишь звук мертворожденный, прешь на собственном горбу –
И ни слова, ни полслова, ни кивка, ни взгляда свыше!
пересвет

* * *

По телевизору сказали,
Что бог верховный Вицли-Пуцли
Явил стране благословенье,
Четыре чуда сотворив:
Сперва он ездил на медведе,
Потом скакал на леопарде,
Еще купался с целакантом
И деву от бесплодья спас.

По телевизору сказали,
Что это есть вернейший признак
Того, что данный Вицли-Пуцли
Единственный на свете бог,
Чему порукой депутаты,
Учителя и патриоты,
Артисты песни и балета
И наш районный прокурор.

По телевизору сказали,
Что только жалкий Кацли-Минцли –
Бог мерзкий, как хорек ли, скунс ли –
Не признает духовных скреп,
Что этот бог чумы и глада
Одним своим существованьем
Пытается внушить сомненья,
Что Вицли-Пуцли бог един.

По телевизору сказали,
Что вражьи козни бесполезны:
Весь мир считает Вицли-Пуцли
Единственным из всех богов,
Что хилый жуткий Кацли-Минцли,
Чья мощь страшна, но смехотворна,
Не поколеблет дух народный
И к Вицли-Пуцли всех любовь.

По телевизору сказали,
Что гадит из-за океана
Бог бездуховный Бёрдсли-Хаксли
Посредством чуждых нам идей,
Но прогрессивная наука
Диалектически и четко
Установила: Вицли-Пуцли
Единственный в природе бог.

По телевизору сказали,
Что Бёрдсли-Хаксли с Кацли-Минцли,
Таясь, как тать в нощи, снаружи,
Нас разлагают изнутри.
Но где им сладить с Вицли-Пуцли,
Который вертит их на пальце
И кроет их, как бык овцу ли,
И нас от них убережет?

По телевизору сказали,
Что лишь толпою, только вместе
Мы защищаем Вицли-Пуцли
От посягательств на него,
Но Вицли-Пуцли сам способен
Подвергнуть всех своей защите –
И нас, и наших лучших братьев,
Хотя они и не хотят.

А если спляшет кто венгерку –
К тому домой придут с болгаркой,
А кто не так наденет чешки –
Тому и финкой прилетит.
А если (далее по списку) –
За это (далее по списку),
И расширенье этих списков
Вы заколеблетесь глотать.
И так как нефть взлетает ниже,
Нам это выгодно, не так ли?
А кто везде сует тентакли –
Тому педункли оборвут!
Эстетский гонор? – Бёрдсли-Хаксли!
Бунт против шерсти? – Кацли-Минцли!
И нехрен пальцем тыкать в нос мне –
За это пять и по рогам!
Кустится рожь, цветет пшеница,
Дрожат бациллы и цыбули,
Победно реет «СуперДжектор»,
Дымит в полнеба «Кузнецов»…
Когда же ты пройдешь, двадцатый?
Когда истлеешь до конца ты?
И, выдав грязное сфорцато,
Чем станешь ты в конце концов?
пересвет

* * *

Старик Иван Ручьев выходит прочь из дома,
Рассеянным кивком пространство наградив.
Он знает, как лечить безмерную истому,
Чудовищную брешь, что у меня в груди,

Ту черную дыру, которая поймала
В младенчестве меня, впилась в меня, вжилась;
Которой, что ни кинь – все мало, мало, мало;
Которая меня дожевывает всласть.

Борис Гребенщиков затряс бы бородою,
Московский Патриарх скривил бы пыльный рот.
Лишь ты, Ручьев – старик с походкой молодою –
Не глядя на других, идешь себе вперед.

И воздух, ставши вдруг шершавым, плотным, грубым,
Мутнеет, как туман, разлегшийся вдали.
Ты наполняешь им медлительные трубы
И воздвигаешь их от неба до земли.

И, ясно различим из самой дальней дали,
Встает в единый миг, чтоб не исчезнуть впредь,
Готический собор из воздуха и стали –
Бесплотная душа, незыблемая твердь.

Гудит воздушный столб – да так, что и не снилось –
Могуч, как океан, размерен, как таран.
Пусть в нем нельзя дышать, но чем, скажи на милость,
Унять гнилую боль неисцелимых ран?

Я точно знаю: клир, вещающий убого, –
Собранье болтунов, тупое мудачье.
Один лишь верный знак существованья Бога
Мне ведом – это ты, старик Иван Ручьев.

Вот ты идешь домой, и снегом путь твой вышит,
И в голове дрожит божественная нить.
А чем она живет, как светится, что слышит –
Уверен, ты и сам не в силах объяснить.
пересвет

НА ЭТОМ БЕРЕГЕ

Мы похоронили нашу дочку Верочку в конвертике, конвертик привязали к воздушному шарику, а шарик выпустили над морем. Я боялся, что шарик не справится – это был обычный наполненный гелием шарик, и никто не готовил его к такому. Но Верочка оказалась так мала, а шарик столь устремлен куда-то ввысь, что все прошло хорошо.

С погодой нам повезло. День был пасмурный, с небес крупными хлопьями валил снег – последний чистый снег этой зимы. Не было ни слякоти, ни морозной поземки – редко когда случается такой снег, избегающий крайностей. В городе вокруг снега кипели страсти: дети пометче разобрали его на снежки, дети с воображением катали комья для снежных баб, смуглые дворники боролись с ним так, что позади их скребков земля напоминала пустынные ландшафты их азиатской родины. А у нас снег был всеобъемлющ, самодостаточен и безмятежен. «Безмятежен» – вот хорошее и точное слово. Снег не был бесстрастен; он участвовал в деле, но не лез в главные герои. При этом не казался он и статистом. С морем нам тоже повезло: море было такое, какое надо – ни больше, ни меньше. Оно подкатывало к самым ногам плоской матовой волной, тускло отсвечивало то серым, то бурым, негромко звучало. Если бы на море был штиль, мы не чувствовали бы его живого сочувствия. Если бы на море было волнение, если бы волны оказались остры и хлестки, – мы никогда не доверили бы ему нашу дочку Верочку. Что еще? Да! Если бы день был ясный и солнечный – мы умерли бы на месте от бестактности природы. А так день был похож на большую северную рыбу: серая полоса сверху, белая полоса снизу – на такую неторопливую, холодноватую, близорукую и молчаливую рыбу, что с ней можно было смело разделить нашу судьбу.Collapse )
пересвет

* * *

Говорит: здесь такая весна, что просто сойти с ума,
влетаешь в нее как с горки в свежий сугроб травы –
зеленью очи полны, карманы полны листвой,
и такой, улыбается, дух, будто поп святыми духами кропил,
играли в резиночку до темноты, пока не позвали домой.
Ты на меня не сердишься, добрый, хороший мой?

Говорит: если выйти в полночь и хлопнуть двенадцать раз,
то явится сатана, не выспавшийся, злой как черт,
можно ему приказать сплясать джайф, там, фокстрот,
это так прикольно, смеется, он пляшет, как пьяный козел,
а куклу Олю надо кормить – помнишь? – она в ящике возле стола.
Ты извини, пожалуйста, что я от тебя ушла.

Говорит: представляешь, все наши, кто здесь, третий день на ушах,
какой-то атас – хоть свет выключай и святых выноси,
Венька с дядей Колей играют в ДК, прикинь,
наконец-то, хохочет, сподобились, по-хорошему уж и не чаял никто,

будет аншлаг, на кассах крупными буквами – «билетов нет!».
Но если вдруг соберешься – я притырю один билет.
пересвет

Ирод

Иду сегодня утречком на работу и вижу: в подъезде дома, где располагается офис, стоит тетка и обнимает батарею - греется.

- Молодой человек... - говорит тетка, и я останавливаюсь, потому что мне чем дальше, тем приятнее такое о себе слышать, - отведите меня домой. Я совсем пьяная... Меня с работы отпустили.

- Угу, - отвечаю, - я сейчас.

Забегаю на работу и сообщаю всем, что пойду вести тетку домой.

- А, - дружно провозглашает коллектив, - мы ее тоже видели, но подходить не стали.

Возвращаюсь. Беру тетку под локоток. Она нехотя отлипает от батареи.

- Ну, куда вести?

- А вот я сейчас покажу, - говорит тетка, но как-то очень неуверенно. И мы медленно пересекаем двор и идем к подворотне. В пути тетка задает мне всякие вопросы, которые ввиду ее полуневменяемого состояния то и дело повторяются. Вопросы такие: "Вот ты скажи, почему я тебе сразу поверила?" (и тут же сама отвечает: потому что у тебя глаза добрые), "Как тебя зовут?", "Вот почему я сразу поняла, что ты остановишься и поможешь?" и т.д. Все мои "Где вы живете?" натыкаются на "Да я покажу...". Выходим из подворотни в Ковенский переулок.

- О, - говорит тетка, - это мой родной Ковенский переулок.

Оборачивается, смотрит на подворотню, из которой мы только что вышли:

- А вот это мой двор. Спасибо, добрый человек, что довел. Мой подъезд вон там, в углу...

И мы медленно пересекаем двор в обратном направлении и идем к подъезду, откуда за несколько минут до того вышли. Вопросы при этом тетка задает те же. Входим в подъезд. Тетка прилипает к батарее:

- Ну, спасибо! - говорит. - Дальше я сама.

"Ну уж нет, - думаю, - это мы проходили. Гештальт требует завершения".

- Вы на каком этаже живете?

- На четвертом, - отвечает. - Ты мне помоги подняться, а то я пияныйааа...

И пошли потихонечку, отдыхая на каждой площадке. Вопросы про "почему я тебе поверила?" возникают на каждой седьмой ступеньке. Между вторым и третьим этажом тетка решает разнообразить репертуар:

- Слушай, Дима, а ты православный?

- Нет, - говорю.

- Ирод! - мгновенно и уверенно выдает тетка. Однако через четыре ступеньки добавляет: - Но человек хороший.
пересвет

ДИАГНОЗ: МОЗГ

Есть у меня хороший друг Максим Сабайтис. Много чего о нем можно сказать, но остановлюсь только на двух фактах. Во-первых, у Макса сегодня день рождения. Во-вторых, Максим Сабайтис – автор великолепных афоризмов. Его афоризмы умны, точны, изящны и поэтому вряд ли когда-нибудь будут известны широкой публике. А неширокой – френдам моим – это мыслетворчество как раз может прийтись по вкусу, поскольку, хочется надеяться, френдам моим в той же степени, что и Максиму Сабайтису, присущ диагноз, вынесенный в заголовок поста (эк завернул!). В общем, читайте избранное из Сабайтиса.

Примечание: читайте медленно, тихим вкрадчивым голосом.


ДЛЯ НАЧАЛА

То, что делает человека человеком, делает это плохо.

В отличие от нас он был воспитан в другом смысле этого слова.

Он был аристократом от мозга костей до костей мозга.

У него было алиби на случай любого мыслительного процесса.

И власть, и туалет вечно заняты кем-то не тем.

Природа любит гармонию. А не нас.

Будь проще, и к тебе потянутся простейшие.

Не майся дурью. Ее не для того выращивали.

Крысы первыми бегут. Скоро...

Десница всегда права.

Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )
выборов

Владимир Ланцберг. ПЕСЕНКА ПРО ТРИ ТРЕТИ

Ирине Ланцберг

Ты рад: чего же проще? --
вот лодка, вот река,
весло, твоя рука, прогон недальний...
Езжай, мой перевозчик,
не жди меня пока:
еще я кой-какой не отдал дани.

Огню, цветку и камню,
дворняге и грачу
на треть себя обязан я, не мене.
Покуда всем богам я
за них не заплачу --
ты, будь любезен, наберись терпенья.

Или замри, робея
пред тьмой грядущих дел:
все, что успел я,-- только лишь начало.
И раз уж сам себе я
пока не надоел,
меня ты не дождешься у причала.

Ты сам взойдешь на берег,
ступая тяжело,
а лодка отплывет и не пристанет.
Твое терпенье, верю,
века пережило,
но тут его, пожалуй, не достанет.
Твое терпенье, верю,
века пережило,
но тут его впервые не достанет!

И пристань эта канет,
поверьям вопреки,
и скрип ее прогнившего настила,
ведь теплое дыханье
совсем другой руки
меня еще к тебе не отпустило.

1985-1987
пересвет

Несколько историй о широкоизвестном Бу

ОТ АВТОРА

Истории, которые я собираюсь рассказать вам, произошли на самом деле. Обычно все этим оправдываются, прежде чем наврать с три короба, но я говорю истинную правду. Главный их герой – высокообразованный Бу – действительно существующий человек, знаменитый не только в Интеренете, но и за его пределами.
К сожалению, сам он не может достойно представить эти истории на страницах ЖЖ, так как всем известно, что Бу, являясь непревзойденным рассказчиком, тем не менее писатель весьма посредственный. То есть, написано им много, да все не то. Наши общие с ним знакомые, устав от разногласий и споров, бесконечно сопровождающих их по жизни, когда желают о чем-либо наконец договориться, то сходятся именно на этом.
– Знаете, – говорят они друг другу практически одновременно, – не вызывает сомнения тот факт, что велеречивый Бу – превосходный рассказчик… А вот писатель он… – тут знакомые на всякий случай сбавляют голос и подходят поближе друг к другу, – а вот писатель он какой-то… невыразительный.
– Да-да, – соглашаются друг с другом наши знакомые практически столь же одновременно, – прямо скажем: хреновый Бу писатель – и это ни для кого не секрет.
Окрыленные свежим чувством согласия и примирения, наши знакомые восходят к новым вершинам солидарности:
– Зато если взять Коломенского, то он-то как раз пишет вполне пристойно, тут уж ничего не скажешь. А вот рассказчик – ну просто ни к черту…
– Ни к нему, ни к нему, – кивают в ответ наши знакомые. – Коломенскому вообще в приличном обществе рот лучше не открывать. А то как-то раз популярная tvoi_dalekii открыла зачем-то Коломенскому рот, а там – зуб с дуплом-с…
На этом наши знакомые обычно обнаруживают, что за второй ступенью согласия расположилась бесконечная пустота, и, ощутив некоторую неловкость от создавшегося положения, идут куда-нибудь пить водку – например, к хлебосольной профессору Зубовой Л.В.

Поэтому я решился описать здесь то, что мой исторический друг Бу столь прекрасно рассказывает там. Боюсь, что, кроме меня, некому за это взяться.

Collapse )